28.06.1986|
|
0 Comment
В сентябре стих козлова: Вставить пропущенные слова! В сентябре, в сентябре Утром_______ в сентябре, как серебряные_________, блещут__________
Художник Алексей Козлов.: pavel_otdelnov — LiveJournal
Козлов Алексей Никифорович (1925-1977).Не думаю, что читатели моего журнала знают об этом художнике.
Я сам знаю его только по репродукциям из книги, которую написала о нём его дочь – Мария Козлова. Тираж её всего 500 экземпляров.
А ведь он – мой далёкий родственник. И единственный из моих родственников художник. Судя по некоторым репродукциям, очень самобытный художник.
Родился там же, где и моя бабушка – в Пыщуге Костромской области.
В 60-е и 70-е у него было больше десяти персональных выставок в Москве. Какие-то в фойе институтов, в ЦДРИ, в Доме Архитектора.
И в то время его вещи вызывали очень жаркие споры.
Изба на хуторе Трошино Пыщугского района, куда Алексей уезжал каждый год на летние месяцы.
Родительская изба. 1962г.
Автопортрет в красном. 1972г.
Мне самому в репродукциях очень понравилась эта работа. Такой переосмысленный костромской Ван Гог.
Кстати, довольно большая – 83х180
Моя родина.
1966г.
В начале 70-х у него появляется религиозная тема.
Евангелист Марк. 1970г.
Здесь мне трудно не вспомнить живопись моего друга – Паши Боркунова.
Архангел Михаил. 1969г.
Очень интересные (и мне близкие) пространственные решения середины 70-х.
Тишина. 1976г.
Завтрак на траве. 1976г.
Немного сюрреализма.
Икона Богородицы в снегу. 1976г.
И этот великолепный цикл с дождями.
Идут дожди над банькой по-чёрному. 1976г.
Идут дожди. 1976г.
Это – к пушкинской теме. (Кстати, 133х65)
Свеча. 1975г.
Судя по репродукциям его картин, Алексей Козлов умер на пике своей художественной формы.
Интересно, что перед съёмками фильма по повести Распутина “Прощание с Матёрой” к нему приезжали Элем Климов с Ларисой Шепитько. Они искали колорит будущего фильма. После трагической гибели Ларисы Элем приезжал к Алексею Козлову повторно.
Кстати, очень рекомендую (кто не смотрел) фильм “Прощание” 1980г.
1975г.
Показ картин в московской квартире. 1975г.
Надеюсь достать телефон его дочери, чтобы напроситься в гости – посмотреть его картины живьём.
«Еще три-четыре пандемии, и управлять человечеством окажется совсем легко»
Председатель учебного комитета РПЦ об уроках COVID-19 для церкви и Пасхе, побеждающей смерть
«Если так легко, без очевидного гигантского катаклизма можно было весь мир ввести в состояние алогичной послушности, то, если катаклизм будет посерьезнее, тогда что?» — задается вопросом профессор МДА, протоиерей Максим Козлов. О том, почему современные христиане могут считать себя таковыми максимум на 15%, можно ли назвать коронавирус «эсхатологическим звоночком», а маску на лице — «признаком лояльности», опасается ли церковь новых гонений, допустима ли «дистанционная» исповедь, что хочется сказать мужу Ксении Собчак, режиссеру Богомолову, и будет ли открыт в Казанской семинарии магистерский профиль по исламоведению, отец Максим рассказал в интервью «БИЗНЕС Online».
«Слишком часто цифры по коронавирусу подверстываются под мировоззрение»
— Отец Максим, нынешняя Пасха — вторая в условиях пандемии коронавируса, но, насколько я понимаю, никаких строгих карантинным мер, которые бытовали в прошлом году, на этот раз не ожидается. Прихожане допущены в храмы, а не оставлены дома наблюдать за онлайн-трансляциями грандиозного пасхального богослужения. Так что же: мы стали меньше бояться коронавируса, или эпидемия объективно пошла на убыль — как в нашем сознании, так и в реальном, окружающем нас мире?
— Для начала констатирую: когда мы говорим про коронавирус, так трудно бывает очерчивать область объективного.
)? Вероятно, дело в том, что одни считают людей, скончавшихся непосредственно от COVID-19, а другие — также и тех, кто умер от осложнений или ухудшения сопутствующих болезней.
Итак, я готов признать собственное бессилие в отношении распространения коронавируса и динамики развития инфекции. Тем более столько здесь намешано политических и околополитических стремлений людей, которые занимаются подобными трактовками. Я говорю и об энтузиастах вакцинации, которым нужны одни цифры, и об «антиковидных» активистах, которым необходимы совершенно другие показатели. И, к сожалению, так часто эти цифры подверстываются под мировоззрение…
Но что очевидно поменялось? Конечно же, мы стали меньше бояться коронавируса. Ситуация предыдущей весны и начала лета была ситуацией паники, по сути дела. Никто толком не знал, как лечится этот вирус, одновременно циркулировали страшные разговоры про нехватку аппаратов ИВЛ (
искусственной вентиляции легких — прим. ред.) и самих запасов кислорода.
Если же человека все-таки госпитализировали и подключали к ИВЛ, то это как бы означало самое страшное. С обывательской точки зрения такой человек рассматривался как обреченный, дальше — только могила.
Я помню, что в те дни я не сидел и недели без работы и постоянно перемещался по Москве — то есть относился к той категории людей, которые все же выезжали на рабочие места. Я трудился и как священник (настоятель храма преподобного Серафима Саровского вблизи комплекса «Москва-сити» — прим. ред.), и как глава церковного учебного комитета. Что бросалось в глаза на улицах? Непривычно пустой город. Погода в ту пору стояла хорошая: ранняя весна, много солнца — идешь по притихшему огромному мегаполису и видишь, как одуванчики расцветают, как зеленым дымчатым пухом раскрываются на деревьях первые листья, а настроение при этом не весеннее. Вместо этого на сердце тревога и давящая неизвестность. Сейчас не так. Даже осенью, во время второй волны, когда опять много людей заболевало, ощущения безысходности больше не было.
— Насколько Русская православная церковь сама пострадала от коронавируса?
— Все же процент смертности среди православного духовенства и тяжких случаев заболевания был значительно выше весной и в начале лета 2020 года, чем в конце осени и зимой. Субъективные впечатления по людям, которых я знаю лично, у меня примерно такие же. Среди моих знакомых число умерших или заболевших тяжело в основном легло на первую волну. Возможно, это была самая слабая (подразумеваю — физически слабая) часть нашего сообщества, а может, сам вирус мутирует и приспосабливается к человеческому организму.
— В открытых источниках упоминается, что с момента начала пандемии от инфекции скончались от 150 до 205 священнослужителей Русской православной церкви различного звания — в том числе несколько митрополитов, как действующих, так и пребывающих на покое.
Среди действующих не только митрополит Казанский и Татарстанский Феофан (Ашурков), но и митрополит Чебоксарский и Чувашский Варнава (Кедров) (на момент кончины ему было 89 лет), а также митрополит Екатеринодарский и Кубанский Исидор (Кириченко), вместе с которым умерли его родной брат, протоиерей Владимир Кириченко, и родная сестра, монахиня Мария…
— К сожалению, это похоже на скорбную правду, но цифра более чем в 200 человек представляется мне завышенной. У нас есть рабочая группа, созданная святейшим патриархом в самом начале эпидемии (точное ее название — рабочая группа по координации деятельности церковных учреждений в условиях распространения коронавирусной инфекции). Туда стекается самая объективная статистика, и, согласно последним обнародованным данным, мы потеряли 152 служителя, из них 14 клириков приходов Москвы, 114 клириков епархий России и 24 клирика и насельника ставропигий, то есть монастырей и монашеских братств. Всего же, по информации рабочей группы, коронавирусной инфекцией переболели 4 769 клириков и монашествующих Русской православной церкви.
«Мы в России даже весной 2020 года находились в исключительной ситуации. Да у нас был — но самый короткий для значимых стран мира — промежуток недопуска людей на массовые богослужения» Фото: «БИЗНЕС Online»
«Эта удаленность сделала прихожан ближе, а приходы — сплоченнее»
— Христианство имеет огромный опыт соприкосновения с эпидемиями, начиная от тех, что сотрясали античный мир в первые века нашей эры, и тех, что пришли на заре Средневековья, как юстинианова чума, и заканчивая испанкой и тифом в начале XX столетия. И никогда христиане не складывали своего оружия перед пандемиями: проповедовали, служили, причащали, утешали. А сейчас, на ваш взгляд, христианство достойно выдержало удар? Я говорю о христианстве вообще и о православной вере в частности.
— Следует признать различие в восприятии пандемии христианством современного мира от христианства предшествующих веков. И это различие совсем не в том, что в прежние времена трезвый церковный взгляд пренебрегал необходимыми мерами противодействия болезни. Конечно, не пренебрегал! Но сообразно с медицинскими представлениями эпохи. Скажем, христиане VI века не могли иметь эпидемиологических подходов начала ХХI века. Если же мы будем говорить о более близких нам временах Российской империи, то, разумеется, в общегосударственных карантинных мерах, которые тогда предпринимались, церковь активно участвовала. В том числе публично поддерживая эти меры проповедью и разумным словом. В то же время священники, само собой, не оставляли мест своего служения.
Но тут важно увидеть вот какую разницу. Если мы говорим о не древних временах, а о синодальной эпохе, то в тот исторический период миряне, как правило, причащались очень редко. Это несколько иной контекст, в котором довелось служить нашим предшественникам — с точки зрения не вероучительной, а, так скажем, нейтрально-эпидемиологической.
К примеру, нынешний ритм причащения предполагает, что среднестатистический воцерковленный человек стремится прикоснуться к святым церковным таинствам раз или два в месяц. А тогда, в синодальную эпоху, большинство православных приступали к таинствам раз-два в году — в основном Великим постом. При этом старые эпидемии чаще всего разворачивались в жаркое время года, и на постные недели их пик приходился редко. Потому полной аналогии с коронавирусом здесь не проведешь.
При всем при том мы не можем не отметить, как легко значительная часть современного христианского мира пошла на отказ от богослужебной жизни, стоило лишь ВОЗ (Всемирной организации здравоохранения) объявить о начале пандемии. Я говорю в первую очередь об инославном христианском мире — картины пустой площади перед собором святого апостола Петра в Ватикане в период празднования «католической Пасхи» были слишком ярки и показательны. Чем грандиознее сооружение, тем ощутимее в нем отсутствие людей. Однако и православных странах Южной и Центральной Европы наблюдалась похожая ситуация.
Потому можно сказать, что мы в России даже весной 2020 года находились в исключительной ситуации. Да у нас был — но самый короткий для значимых стран мира — промежуток недопуска людей на массовые богослужения. При том, что — будем честны — этот недопуск, как и вся строгость законов в нашей стране, сочетался с необязательностью (сквозь пальцы) его исполнения. Но даже в то время православные службы совершались везде — божественные литургии, поминовения, живых и усопших и так далее. Онлайн-трансляции богослужений во множестве храмов и монастырей оказались налажены на удивление быстро. В интернете практически всегда можно было найти любую службу суточного круга на сегодняшний день — если уж не своего храма, то какого-либо другого. Более того, в очень многих местах завелись и новые формы коммуникации на приходах — через Zoom-конференции и другие формы удаленных контактов.
Мне говорили об этом клирики разных храмов: парадоксально, но эта удаленность на выходе сделала прихожан ближе, а приходы — сплоченнее. Многие познакомились в интернете и узнали друг друга лучше, чем ходя в один и тот же храм на протяжении лет. Обычно в храме мы не проговариваем многих вещей — мы общаемся в некотором заданном контексте прежде всего. А тут люди начали именно разговаривать друг с другом.
— Неудивительно. Ведь не редкость увидеть в притворе надпись: «Многие скорби посылаются разговаривающим в храме». И как после этого общаться?
— Да, а тут прихожане стали говорить. И в этом смысле оказалось, что в контексте скорби выросли и добрые всходы. Но, конечно же, не дай нам Бог опять возвращения в эту реку. Кажется, что все можно воспроизвести паллиативно и дистанционно, но это не так. Самое главное — участие в святых церковных таинствах — невозможно дистанционно. Таинства Христовы — это то, к чему мы всегда приобщаемся в храме.
— В связи с этим у меня вопрос, и он дискутировался в некоторых православных кругах во время пандемии.
Причаститься дистанционно нельзя — это понятно. Но вот дистанционная исповедь почему невозможна? Разве современные средства связи такого не позволяют? Или это прельщение, впадение в ересь?
— Возможно, что в будущем (правда, я не знаю, каком именно будущем) это тема, допускающая обсуждение. Но я бы пока стал исходить из неких исторических аналогий. Скажем, в XIX веке мы знаем святых, которые находились в активной переписке со своими духовными чадами. Часть этого эпистолярного наследия уже давно стала сокровищницей нашей духовной литературы. Письма святителя Феофана Затворника, письма святителя Игнатия Брянчанинова, письма великих оптинских старцев об этом свидетельствуют. В XX веке мы знаем письма игумена Никона Воробьева (большинство из них опубликовано в сборнике «Нам оставлено покаяние»). Есть и множество других примеров. Можно говорить о высокой степени доверительности такой переписки, но при этом ни в одном из посланий духовным чадам не шла речь о подмене сакраментальной исповеди как таковой.
Да, там были сокровенные моменты, которые доверялись духовным наставникам без всякой мысли, что это станет известно. И все равно это не исповедь. От писем Игнатия Брянчанинова до писем Иоанна Крестьянкина — это лишь разновидность православной эпистолярной традиции.
Жестче скажу: даже в ситуации лагерей и тюрем советского времени (в ситуации, которая была иной, чем нынешняя) мы не знаем сколь-нибудь ставших парадигматичными примеров, которые могли бы укрепить подобную практику. Чтобы человек, сидящий в лагере, писал своему духовнику, а тот по прочтении письма отпускал бы ему грехи.
Здесь у меня два соображения. Одно связано со словами преподобного Серафима Саровского. Святой Серафим справедливо говорил в свое время о том, что он знал людей, которые склоняли главу под епитрахиль и над которыми священник читал разрешительную молитву «прощаю и разрешаю», но которым Бог ничего не прощал. И других людей знал Саровский чудотворец, которые не имели с собой рядом священника, но имели стремление раскаяться и искреннее покаяние.
Таким людям сам Ангел Господень говорил: «Прощаю и разрешаю». Мне думается, об этом нам сегодня не стоит забывать. Необязательно искать такого своеобразного, «дистанционного» контакта со священником настоятельнее, чем общения с Богом. Господь ведь знает о твоей невозможности в какой-то решающий момент оказаться в храме рядом со священником (если это и в самом деле невозможность). Если ты, не будучи в храме, хочешь покаяться, Господь примет твое покаяние и крепкую веру.
Это, так скажем, мое околобогословское соображение — может, вполне немощное. Второе — практическое. Исповедь среди прочего обязательно подразумевает тайну. При том, насколько сейчас прозрачен, ненадежен и открыт любому недоброжелателю интернет, пользоваться им в качестве донесения сокровенного в глубинах твоей души как минимум неблагоразумно. Иными словами, соблюдение тайны исповеди всемирная сеть нам совсем не гарантирует.
«Маска — это уже скорее не средство профилактики коронавируса и не медицинская процедура, а признак лояльности» Фото: «БИЗНЕС Online»
«Обозначая присутствие маски на твоем лице, ты как бы говоришь: «Я играю по правилам»
— И все-таки трудно избавиться от чувства нарастающего абсурда, глядя на эту пандемию.
Более года во всех СМИ, от мировых до отечественных, шла массированная атака на психику каждого человека. Нам внушали не просто страх перед коронавирусом — нам внушали страх смерти, некий коллективный ужас. И люди действительно поверили — они даже стали самоконтролироваться, одергивать друг друга: «Немедленно наденьте маску!», «Почему вы кашляете? Сидите дома!» Еще в 2019 году представить что-нибудь подобное было невозможно.
— Действительно, важная составляющая нашего времени, которую просто нельзя не заметить, — это ношение «чего-то» на лице. Сначала повсеместно вводили маски и перчатки, затем разрешили ограничиться маской. Но это, как мне кажется, может быть и обычный кружок, наклеенный человеком на собственный лоб. Маска — это уже скорее не средство профилактики коронавируса и не медицинская процедура, а признак лояльности. Просто обозначая присутствие маски на твоем лице (не обязательно надевая ее по-серьезному — вспомним застиранные повязки, сползшие на подбородок у прохожих на улице), ты как бы говоришь, что «я играю по правилам, которые предложены, я против них не протестую».
Это, по сути, колоссальная всемирная проверка, насколько человечество может быть лояльно всему, чему угодно, — даже без внятных логических объяснений. Невольно задумаешься о том, что слова «близ есть, при дверях» («так, когда вы увидите всё сие, знайте, что близко, при дверях» — Евангелие от Матфея 24:33) звучат как никогда актуально. Ведь если так легко, без очевидного гигантского катаклизма, можно было весь мир ввести в состояние послушности — часто алогичной, то, если катаклизм будет посерьезнее, тогда что? Тогда управлять человечеством окажется совсем легко.
Об этом нельзя не задумываться — вне политики, но в контексте эсхатологии. На мой взгляд, нынешняя пандемия — это такой эсхатологический звоночек о готовности человеческого рода к последним временам. Именно поэтому, как мне кажется, нам, христианам, бессмысленно, памятуя Апокалипсис, пытаться преобразовать весь мир вокруг. Нам нужно сохранить самих себя в трезвом мировоззрении и вере, Церковь вне отступления от многовекового предания, и пытаться донести это до тех людей, с которыми мы имеем настоящую — то есть не в соцсетях или где-то виртуально, — а личную коммуникацию.
Собственно говоря, проповедь — это личное сообщение. Спаситель по воскресении говорит апостолам: «Вы же свидетели сему» (Лк.24:44–48). И они пошли в мир как «мартирес», что не очень правильно переведено с греческого на русский язык как «мученики». На самом деле буквальный перевод этого слова — «свидетели». Свидетели того, что они видели и слышали, и того, что они осязали руками, — Христа, который воскрес. И что это и есть жизнь вечная. Вспомним: апостолы и ученики Спасителя умирали не за Христа — за кого-то умирали античные герои, а также герои мировых войн ХХ столетия. Нет, они умирали во Христе, и это невозможно не почувствовать в древних житиях апостолов и первых мучеников. Они не то чтобы преодолевали страх смерти — они его не чувствовали. Они ждали приобщения к тому, что являлось целью их земной жизни.
— В таком случае Пасха Господня, которую мы сегодня празднуем в 2021-й раз от Рождества Христова — и есть мощнейшее оружие против страха, внушаемого коронавирусом. Как говорится на пасхальных службах: «Смерть! Где твое жало? Ад! Где твоя победа?»
— В связи с этим мы, христиане, можем себя спросить: насколько при декларации себя последователями христианского вероучения мы в своем практическом мировоззрении этим руководствуемся? То есть на сколько процентов наше мировоззрение мотивируется Божьими заповедями, христианскими ценностями и правдой Евангелия и насколько в то же время мы люди века сего? Собственно, весь этот страх смерти для верующего человека — это в конечном итоге проявление неверия.
Неверия в то, что меня ждет жизнь вечная, лучшая, и возможная встреча с Богом, которого я исповедую. Вот когда такой катастрофический страх смерти, когда все что угодно, но только не думать об этом — подобное, увы, говорит о том, что мы, нынешние христиане, на самом деле христиане на 5, 10 или максимум 15 процентов. В своем мировоззрении и поведении мы в значительной мере люди века сего. И на этом нас и ловят — и в случае с коронавирусом, и в каких-то иных, когда нас призывают принимать ценности и установки нынешнего секулярно-безбожного мира.
— Когда вы сказали про «эсхатологический звоночек», сразу вспомнилась фраза из Апокалипсиса Иоанна Богослова «о гладах и морах», то есть об эпидемиях. И о том, что «восстанет народ на народ, и царство на царство», то есть грядут большие войны. Сейчас мы как раз и живем в условиях «мора» и в предчувствии глобального военного конфликта, который еще недавно запросто мог начаться в Донбассе.
— Мы, как известно, не знаем ни дня, ни часа наступления последних времен.
И в истории человечества, и в истории нашей Родины случались эпохи, когда у людей тоже возникало — и, может быть, с бо́льшим основанием, чем у нас, — право задать этот щемящий вопрос: «Не ныне ли, Господи?» Первые послереволюционные годы ХХ века — разве это не время, когда православный человек мог спросить себя: «Попущенная после более чем 900 лет христианской истории катастрофа — то, что невозможно было даже представить себе еще 10 лет назад в нашем православном Отечестве — о чем это нам свидетельствует? Не о том ли, что в земной истории скоро будет поставлена точка?» Можно вспомнить здесь и пророческое произведение русского философа Владимира Соловьева «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории», где реконструируется, как к началу ХХ столетия можно было себе представить наступление царства антихриста. Но, конечно, нам теперь видится, что это царство куда как ближе. Помимо названных признаков мы можем вспомнить и слова апостола Павла, который характеризует людей последнего времени с помощью целого набора отрицательных этических характеристик («самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники…» (2 Тим.
3:1-5)). Но, наверное, и раньше встречались люди очень разные — казалось бы, что с того? Однако сейчас мы наблюдаем некий принципиальный выбор в сторону отказа от этических ценностей христианства в частности и монотеистической религиозной традиции в целом — ради так называемой «новой этики». Она, в свою очередь, решительно порывает со всем, что было связано с цивилизацией монотеистических религий. Такого, конечно, не было в истории человечества никогда прежде.
Пока это касается в основном цивилизованного мира Запада (как он сам себя именует), но можем ли мы знать, как широко это распространится? Мы уже имеем некую общность глобального мира, какой не бывало никогда — ни во времена эллинизма, ни в период географических открытий и промышленных революций. Но мы же смотрим из сегодняшнего дня — мы не знаем, до какой степени эта взаимосвязь человечества, допускающая управление из единого центра, может дойти ко временам антихриста. Пока к этому, как представляется, еще есть некоторые препятствия в виде национальных государств и отсутствия поголовной готовности руководствоваться директивами «мирового правительства» С другой стороны, еще три-четыре пандемии и две-три небольших ядерных войны с уничтожением части человечества, введение лимита на ресурсы, на воду, на воздух — и мы наверняка услышим вопль, что нам нужен единый координирующий центр для всей оставшейся части человеческого рода.
Увы, представить это слишком несложно из перспективы нынешнего времени.
Вот только для христианина какой из всего этого вывод? Думаю, вывод двуединый. Первый — слова из Священного Писания: «Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Откр 22:20). Но если так, то мы не должны бояться трех с половиной лет (согласно пророку Даниилу, антихрист будет царствовать три с половиной года. Откровение апостола Иоанна уточняет: 42 месяца, что совпадает с ветхозаветными пророчествами, — прим. ред.), за которыми начнется вечное Царство Божие.
Второй вывод. Это повод для нас жить ответственно, памятуя общехристианское предание: в последние времена у христиан уже не будет подвигов, но за одно сохранение верности христианству, за одно призывание имени Божия в молитве (но за такое призывание, которое все-таки говорит, что человек христианин по сути, а не по имени) человек спасется. Это нам такое укрепление: зная, что мы сильно отличны от христиан древности, мы все-таки уповаем на спасение — просто потому, что мы остались христианами в мире, безумно отступающем от Христа.
«Резко возрастает примитивность и ограниченность мышления молодых людей, что на поверхности связано с интернетизацией, клиповым сознанием, неспособностью усваивать печатный текст дальше полутора экранов» Фото: «БИЗНЕС Online»
«Хочется сказать режиссеру Богомолову: «Либо крест сними, либо трусы надень»
— В последние времена, как мы знаем из Священного Писания, возобновятся гонения на христиан. Сейчас многие христианские церкви, и протестантская, и католическая, и православная, составляют свой «мировой индекс гонений на христиан». Цифры эти не то чтобы очень шокирующие, но возрастающие. Известно, что по числу убитых или преследуемых христиан лидирует Африка (главным образом Нигерия), на втором месте — Китай. Если же говорить о современной России, то ситуацию здесь во время нашего предшествующего интервью вы определили как «период уникального благоприятствования православной церкви со стороны российской власти».
Но ведь ничто не вечно — может оборваться и эта симфония властных и церковных институтов. Тем более что в обществе чувствуется глухое раздражение, которое в основном адресовано власти, но рикошетом (как это уже и было однажды в нашей истории) задевает и Русскую православную церковь. Это чувствуется и в кликушестве некоторых «популярных блогеров», и в крикливой риторике «либералов» или каких-нибудь псевдоисламских фундаменталистов. Не сгущаются ли тучи?
— То, что лед тонкий и потрескивает под ногами, я думаю, все мы ощущаем. Да, по-прежнему на уровне верховных институций государства есть очень высокая мера понимания роли церкви и поддержки ее инициатив. Трудясь в области духовного просвещения, я могу засвидетельствовать очень достойный уровень рабочего позитивного взаимодействия с теми государственными ведомствами, которым делегировано взаимодействие с Московской патриархией и которые являются корреспондирующими в областях, с нами пересекающихся. Похожие отношениях выстроены и с Вооруженными силами и правоохранительными органами, отчасти с социальными ведомствами.
Однако это все хорошо работает на «верхних этажах» власти. Когда мы спускаемся к среднему звену чиновничества, ситуация уже не такая благоприятная. Но тревожит меня даже не это, а то, что значительная часть городской образованной молодежи относится к Русской православной церкви либо отстраненно, либо с воспитанными и усвоенными с детства негативными штампами. Я имею в виду примитивные и стандартные штампы: «часы», «яхта», катание на Mercedes… Редко, когда глубже.
Тут есть несколько моментов. С одной стороны, это непуганое поколение: оно даже не помнит 90-х годов, не говоря уже о других трагических узлах нашей истории. Они могли пережить это время в младенчестве или в раннем детстве. Это все равно что родившиеся в 1943 году. Они, конечно, могут назвать себя современниками Великой Отечественной войны, но не более. Так и родившиеся в 1995–1996 и прочих годах: как они могут истолковать всю непростоту жизненных контекстов в эту эпоху? С другой стороны, резко возрастает примитивность и ограниченность мышления молодых людей, что на поверхности связано с интернетизацией, клиповым сознанием, неспособностью усваивать печатный текст дальше полутора экранов и при этом с постоянной вовлеченностью в информационный процесс, отучающий от самостоятельной умственной работы.
Такой человек все время что-то потребляет, не вырабатывая своего внутреннего творческого «я» — он лишь постоянно усваивает даже не рецепты, а рецептики, доступные ему на поверхности. Соответственно, манипулятивная управляемость сознанием у подобной личности очень высока — вне зависимости от государственно-патриотических ориентаций или их отсутствия. В любом случае внутренним ориентиром является комфортность личного существования — либо в государственно-почвеннической парадигме, либо в либеральной. Но на первом плане, как я уже сказал, именно комфортность материального и психологического состояния.
Все это создает атмосферу, в которую христианство не вписывается. Христианство — это в первую очередь религия не комфорта. Она все время говорит человеку: «Нет, ты не имеешь права успокоиться и считать себя хорошим, ты не можешь жить с этим ощущением внутренней „хорошести“». К тому же христианство свидетельствует не о земном, а о небесном, которое является конечной ценностью. Экономическое преуспеяние считается опасным для спасения души: слишком высокий социальный или финансовый статус — это всегда риск.
Есть иные, более настоящие ценности, чем свобода личности, свобода слова или свобода перемещения. Помните у Пушкина:
«Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспаривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура…»
Это все лжеценности. «Слова, слова, слова», как уточняет Александр Сергеевич. Подлинная ценность — это свобода от греха, которая лучше достигается в ситуации тех или иных внешних ограничений, нежели в условиях бесконтрольной реализации греховной личности.
Мы понимаем, что в мире, где господствуют лжеценности, нет места христианству. Поэтому так легко начать шельмование церкви. Мы ходили по тонкому льду даже в начале пандемии. Ведь звучали голоса: «Православные храмы — это возможный источник инфекции. Это они, целующие кресты и подходящие к причастию из одной чаши, во всем виноваты!» А один ветеран Госдумы РФ недавно вообще призвал православных дома сидеть, в политику не лезть и вообще из своих церквей носу не показывать.
— Кстати, в некоторых странах Африки и Ближнего Востока христиан напрямую объявили разносчиками коронавируса.
— Такого рода обвинения и сейчас звучат. По счастью, наша страна пока в стороне от нынешнего западного тренда на BLM или на «новую гендерность» — с последующим размыванием богоданного мужеско-женского существования человеческого рода. Тут мы пока еще едем в том вагончике, который, по словам московского театрального режиссера Константина Богомолова, хорошо бы отцепить от летящего в бездну поезда (имеется в виду цитата из статьи Богомолова «Похищение Европы 2.0»: «Надо просто отцепить этот вагон, перекреститься и начать строить свой мир», — прим. ред.) Замечательные слова, но смущает то, что режиссер Богомолов как раз один из тех, кто постоянно подцепляет наш вагончик к тому самому безумному полуночному экспрессу — по крайней мере именно так он поступает в своем творчестве. И при этом кричит: «Отцепите, отцепите!» Что же получается? Модный ныне худрук театра на Малой Бронной одновременно и все крючки в ту сторону бросает, и в то же время умоляет: «Чур меня, чур!» Это как-то непоследовательно.
Хочется сказать расхожей фразой: «Либо крест сними, либо трусы надень».
«Надо заметить, что чаще всего в семинарию идет молодежь не из топовых школ и не те, у кого ЕГЭ зашкаливает за 90 баллов» Фото: © Владимир Вяткин, РИА «Новости»
«У семинаристов те же гаджеты в руках и интернет-зависимость очевидная»
— Хочу вас спросить как председателя учебного комитета Русской православной церкви и одновременно ректора недавно созданной (на базе известной семинарии) Сретенской духовной академии. Мы говорили о проблеме примитивности современного мышления нашей молодежи, но ведь эти люди — во многом продукт реформ министерства образования РФ, направленных на упрощение и стандартизацию знаний. Может ли классическое духовное образование стать здесь достойной альтернативой, а выпускники семинарий и академий — носителями не только познаний в литургике, но и всей «цветущей сложности» русской культуры? Ведь даже в советское время, начиная от педагогов-новаторов вроде Антона Макаренко, из ребенка пытались воспитать разносторонне развитую творческую личность, а сейчас — просто квалифицированного потребителя.
Способна ли церковная школа, как средняя, так и высшая, стать ковчегом для желающих получить настоящее классическое образование?
— Это отдельная огромная тема, заслуживающая отдельного же разговора. Пока позволю себе начать с оговорок. Я, во-первых, не согласен, что советская школа была лучшей по сравнению с нынешней и вообще великолепной. Мне, конечно же, невозможно помнить школу 1940–1950-х годов (в силу возраста — я еще не такой старый), но ту, которую я застал в 1970–1980-е годы, я не могу безоговорочно поднять на пьедестал. Могу сказать, что все, чему я научился толком, в меня вложили либо в семье, либо на занятиях с репетиторами при подготовке к поступлению в университет. Тот же путь у многих моих сверстников, тех, которые были неравнодушны к знаниям. Да, потом я обучался в Московском государственном университете, и там учили реально. Что к нынешнему моменту я помню из курса средней школы и что вошло в меня как некие специальные познания, мне сейчас трудно сказать.
Да, учили довольно подробно химии и физике, был еще ряд предметов, которые давались углубленно. Но спроси теперь моих сверстников: а что из этого осталось и что пригодилось?
— Я воспитывался в той же школе 1970–1980-х годов и помню, что не только естественно-научные, но и гуманитарные дисциплины находились на особой высоте: литература, история…
— Все сильно зависело от наших преподавателей. Учебники, лежавшие на наших партах, были, мягко говоря, не очень качественными — с этим узкоклассовым подходом, с «лишними людьми» русской литературы, с «народным стоном» на каждой странице и с генеральным направлением социальной темы так называемого критического реализма. Что до истории, то она тоже была подвергнута примитивизации в вульгарной псевдомарксистской трактовке. Поэтому, на мой-то взгляд, учителя в то время были еще хорошими, а не учебники! Рассказывать могли интересно — заслушаешься. А сейчас подвывелось поколение педагогов, которые способны захватить своим рассказом учеников, их стало процентно меньше.
Да, теперь в обществе очень распространен ностальгический миф о Советском Союзе, и часть этого мифа — легенда о некоем прекрасном среднем образовании. Но вы же, наверное, не про районную школу в каком-нибудь поселке вспоминаете? И даже не на рабочей окраине Москвы?
— Я вспоминаю одну из выборгских средних школ — в часе-полутора езды от Петербурга, на границе с Финляндией. Рядом со школой, кстати, стоял огромный православный собор, построенный еще в XVIII веке.
— Так это еще ничего себе школа! Я тоже учился в спецшколе в Москве. Помню, классе в 8-м, накануне перехода в старшее школьное звено, нас всех свозили на экскурсию в ПТУ (профтехучилище) металлистов — посмотреть в назидательных целях, как оно устроено. Дескать, если будете плохо себя вести и плохо учиться, то пойдете после 8-го класса сюда. Пэтэушников в честь нашего визита выстроили рядами, как в колонии, и тут же стояли мастера весьма сурового вида — их рукам, пожалуй, не хватало только нагайки.
Мы, московские школьники, прошли сквозь эти ряды как сквозь строй. Да, после этого некоторые из нас стали лучше учиться, так что воспитательная мера не прошла даром.
Я к чему об этом вспоминаю? Это ведь тоже все было — это не придумано мною. Будем объективны. Но, конечно, аномальность нынешнего среднего и высшего образования в России состоит в том, что оно находится в состоянии вечного реформирования. Я говорю даже не о конкретной болонской системе образования (единой для всех европейских стран — прим. ред.) — у нас уже ничего от нее не осталось, кроме разве что разделения на бакалавриат и магистратуру. А так и близко не похоже, не говоря уже о том, плохо это или хорошо — копировать болонскую модель. У нас и без того что ни день, то новые федеральные государственные образовательные стандарты (ФГОС). Это уже похоже на комедию: был ФГОС 3+, а теперь уже с двумя плюсами! И потом наверняка появится четвертый стандарт и так далее — невозможно остановиться. В то же время сложно понять, откуда это идет, кто это инспирирует? На одной встрече с высокопоставленным чиновником минобра я недавно услышал: «Отчего у нас все время новое? Давайте остановимся!» Мне хотелось спросить: «А вы кто? Разве не вы отвечаете за то, чтобы все это остановить?» Подводя итог: вечная реформируемость и неустойчивость — это и есть, на мой взгляд, главная беда российского образования.
Что мы имеем в духовной школе? Прежде всего то, что абсолютное число наших абитуриентов — вчерашние школьники, которые выходят из тех учебных заведений, что и поступающие в светские вузы. С теми же колоссальными провалами общегуманитарных и общечеловеческих знаний, уровня культуры и прочего. Они такие же молодые люди, как и их современники. Надо заметить, что чаще всего в семинарию идет молодежь не из топовых школ и не те, у кого ЕГЭ зашкаливает за 90 баллов (как средний показатель по предметам). Учатся они также с трудом, и те же гаджеты у них в руках, интернет-зависимость очевидная. Я иногда обращаю внимание: у некоторых даже на великопостном богослужении руки чешутся достать из кармана мобильник и прочитать сообщение. Один мальчик мне трогательно объяснял: «У меня мировоззрение такое — я не могу не ответить человеку. Если я этого не сделаю, ему будет обидно!» Я говорю: «Давай будешь оставлять телефон при входе в храм — надо ведь учиться с собой справляться и освобождаться от этой зависимости».
Таким образом, мы делаем что можем. Но могу сказать — надежда у меня не на те усилия, которые мы предпринимаем, а на «благодать Божию, которая немощная врачует и оскудевающая восполняет». Уже за одну решимость ребят пойти в семинарию, а не куда-то, где они смогут лучше, благополучнее, защищеннее и стабильнее устроиться, я готов бороться за их будущее. Они же все читают и знают, что пишут о церкви в СМИ и в мировой сети. Им внушают заранее, что вы, дескать, будете у епископов рабами, у вас не будет социальной защищенности и к тому же к вам наверняка станет кто-то приставать. И вообще: «Мутные перспективы у института, куда вы идете», — говорят им. Тем не менее ребята к нам поступают — да, со своими немощами и грехами, но идут с тем, чтобы стать пастырями Церкви Христовой. А Господь, по слову Иоанна Крестителя, «может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму» (Мф 3:9). Так и из нынешних ребят, выпускников обычных школ, Он творит хороших священников. Не потому, что их как-то по-особенному воспитывали и учили в семинарии, а за эту решимость в жизни поступить по правде Божией.
Ради этого мы и работаем — чтобы помочь нашим ученикам сделать такой шаг.
«Есть решение, реализовать которое готовится Казанская семинария, — об открытии магистерского профиля по исламоведению. Я думаю, это очень правильно, поскольку, именно с данным направлением связано, с одной стороны, будущее казанского духовного образования, а с другой — то, что соединяет нас с его великим прошлым» Фото: tatmitropolia.ru
«В Казанской семинарии мы предполагаем открыть магистерский профиль по исламоведению»
— Каковы перспективы у Казанской духовной семинарии? Укрепилась ли она за последние годы? Каков ее рейтинг среди других духовных учебных заведений России? Изменилось ли что-то после кончины владыки Феофана и перехода семинарии под юрисдикцию нового владыки Кирилла (Наконечного)?
— В прошлом году мы обошлись без рейтингов по причине распространения COVID-19.
Этому предшествовало решение, обоснованное и понятное, — о том, что в 2020 году рейтинг не обновляется. Следующее обновление ожидается не ранее конца текущего года, и тогда будет корректнее говорить об изменениях в цифрах.
Что касается жизни Казанской духовной семинарии, то, с одной стороны, конечно, уход такого яркого и сильного руководителя, каким был владыка Феофан (я сейчас говорю даже безотносительно его достоинств как епископа), не может пройти даром — нам всем нужно адаптироваться к новой реальности и научиться жить в ее рамках. Как, например, Московской областной епархии предстоит научиться жить без митрополита Ювеналия (митрополит Крутицкий и Коломенский 15 апреля этого года выведен за штат согласно церковному прошению. В настоящее время владыке 85 лет — прим. ред.). Я говорю о реальности даже не административной, а личностной — все-таки тот же владыка Ювеналий управлял своей епархией 44 года, начиная с июня 1977-го. Конечно, у Татарстанской митрополии и Казанской духовной семинарии с владыкой Феофаном связан не такой продолжительный отрезок жизни, но зато его можно назвать поворотным.
Как опытный епископ митрополит Феофан сменил местный вектор (мы понимаем, каким, к сожалению, он был) на динамику развития. При этом были поставлены очень высокие задачи, и одна из них — двигаться в сторону возрождения Казанской духовной академии. Мы много спорили на эту тему с владыкой Феофаном и отнюдь не сразу пришли к взаимопониманию по очередности действий, которые нужно совершить на предстоящем пути. Хотя последние год-полтора мы с ним очень тесно взаимодействовали, часто перезванивались и делали это уже в каком-то внутреннем согласии.
Какова ситуация на данный момент? Есть решение, реализовать которое готовится Казанская семинария, — об открытии магистерского профиля по исламоведению. Я думаю, это очень правильно, поскольку, именно с данным направлением связано, с одной стороны, будущее казанского духовного образования, а с другой — то, что соединяет нас с его великим прошлым. Потому что Казанская академия всегда была миссионерской, ее специализация по преимуществу заключалась в изучении нехристианских религий.
В нашей жизни, конечно, важнее основательное, научное и при этом конфессионально целостное изучение ислама. Кстати, открытие магистерского профиля по исламу будет подразумевать обязательное изучение арабского языка. В настоящее время планы, о которых я говорю, утрясаются, но есть задумка один подготовительный год целиком посвятить изучению арабского языка и арабистики в широком смысле слова. Это очень важно, поскольку, не зная арабского, вы никогда не станете авторитетным в арабском мире и никогда не будете ни с кем говорить там на равных. Нам предстоит исследовать это с точки зрения нашего православного вероучения и мировоззрения. Мне кажется, если подобное удастся осуществить и это станет полноценной магистратурой по исламоведению, то наряду с достижением параметров государственной аккредитации это путь в среднесрочной перспективе к восстановлению Казанской духовной академии. Но все же порядок таков: сначала результаты, а потом высокое имя.
Что касается кадровых назначений, с этим связанных, то здесь все находится в динамике и в развитии.
Вот когда профиль в Казани будет открыт, тогда мы и представим первоначальный состав преподавателей и тех, кто будет отвечать за административные вопросы. В настоящее время все на подготовительной стадии.
— Насколько Русская православная церковь подготовлена к диалогу с исламским миром после ухода из жизни такой фигуры, как владыка Феофан? Кстати, в 2022 году Казань будет отмечать 1100-летие официального принятия ислама Волжской Булгарией. Подразумевается, что это автоматически означает 1100-летие исторического бытия ислама на территории современной России.
— С одной стороны, мы не можем говорить об отсутствии у нас экспертов по исламу и людей, которые способны квалифицированно осветить ситуацию как в церковно-практическом, так и в богословском контексте. Такие специалисты у нас есть как в отделе внешних церковных связей (ОВЦС, откуда вышел в свое время и владыка Феофан), так и среди независимых экспертов. Я специально сейчас не называю имен, чтобы не рисковать кого-то упустить.
Но, с другой стороны, наличие этой неширокой группы экспертов не снимает факта, что мы ощущаем очевидную их нехватку. Предполагаемое открытие центра по исламоведению — это как раз свидетельство того, что нам нужно самим готовить специалистов. Впрочем, есть еще один важный фактор: экспертное сообщество — это одно, а авторитетный участник диалога — другое. И в данном качестве митрополит Феофан занимал, разумеется, особенное место — как человек, который на протяжении многих лет имел насыщенный опыт межрелигиозного и межконфессионального общения в соединении с его личными лидерскими и человеческими качествами, дававшими тот удивительный результат, которого он, в частности, смог достигнуть на заключительном этапе своей жизни в качестве казанского правящего архиерея.
Есть утраты, которые невосполнимы простым перемещением по горизонтали в должностях. Такие люди, как владыка Феофан, вырастают не вдруг. Но это уже дело Божие — показать, кто подхватит это знамя столь достойного участия в диалоге православия и ислама.
Наше дело — готовить будущую смену, и в этом я вижу одну из задач Казанской духовной семинарии, то, чем ей предстоит заняться в ближайшие годы.
«Чем больше у нас будет опор на настоящее (как возрожденный Казанский собор), а не на фиктивное, тем больше надежды на стабильность нашего будущего» Фото: «БИЗНЕС Online»
«Небо открыто, врата Царские распахнуты, Царствие здесь, и ты просто приди и не откажись»
— Летом этого года в столице Татарстана грядет большое событие — освящение воздвигнутого при владыке Феофане собора Казанской иконы Божией Матери в Богородицком монастыре. Известно, что казанский богородичный лик, найденный в пепле пожарища девочкой Матроной, когда-то помог возродиться из пепла всей России. Какие смыслы вы связываете с этим будущим освящением?
— Воссоздание Казанского собора в Богородицком монастыре, на месте обретения прославленной иконы, — это знаковое действие не только для Русской православной церкви, но и для всей современной России, в контексте обретения ее себя самой — с опорой на Россию историческую, на то, чем действительно было крепко наше государство, наше общество и наша церковь.
Для меня субъективно это еще одно напоминание о том, что при обращении к отечественной истории неправильно было бы идти путем, который ныне символизируется памятником «Примирение», поставленным недавно в Крыму, в Севастополе (монумент открыт на берегу Карантинной бухты и посвящен 100-летию окончания Гражданской войны на юге России. Как сообщают крымские СМИ, «доминанта скульптурной композиции — женская фигура, образ России, образ матери, которая призывает к примирению двух своих сыновей. Их фигуры стоят у подножия постамента. Старший — поручик Белой армии, который принял присягу Российской империи, и младший — командир-красноармеец, вдохновленный идеями грядущих перемен», — прим. ред.).«И белые, и красные — мы все твои сыновья, Россия», как бы говорит скульптурная композиция. Согласен, все они сыновья, но, как мы помним из Евангелия, есть старший сын и блудный сын. И блудный тогда снова водворяется в доме отчем, когда он возвращается в него из далекой страны через покаяние, а не когда он блудодействует и творит все, что считает нужным, ушедши от отца.
У нас не может быть никакого неприятия тех людей, кто был по красную сторону баррикад до 1917 года и после, но которые при этом оставались с нравственным сознанием, основанным на христианстве. Но это не значит, что мы можем оправдать идеологию безбожного коммунистического тоталитаризма. Я лично не могу поставить знак равенства между государственным патриотизмом Российской империи XIX века и советским патриотизмом, начавшим бытовать с 1930-х годов.
Между прочим, у нас уникальная страна, где по-прежнему стоит несколько тысяч памятников вождю мирового пролетариата. Несколько тысяч! И подавляющая часть из них вовсе не выдающиеся произведения ярких скульпторов XX века (таковые, безусловно, мы обязаны сохранить), а беспомощные реплики, расставленные по лицу нашей Родины. Их число вполне сопоставимо с количеством храмов в России. Но чем больше у нас будет опор на настоящее (как возрожденный Казанский собор), а не на фиктивное, тем больше надежды на стабильность нашего будущего.
— Что бы вы, отец Максим, пожелали православным прихожанам на Пасху-2021?
— Эту часть нашего общения невозможно начать иными словами, кроме как «Христос воскресе!».
Потому что без этих слов нет христианства. В исторической жизни церкви случаются разные немощи, да и мы, церковные люди, можем быть причастны к разным грехам и способны оказаться носителями отнюдь не того мировоззрения, которое должны исповедовать как верующие во Христа. Но есть нечто непреложное и несменяемое, не зависящее от внешних обстоятельств, расположений государственных властей или же их опалы, от множественности верующих или, наоборот, от их небольшого числа. Христос воскрес, победил смерть, дает нам возможности жизни вечной и такого странствия по земной жизни, при котором причастность к вечному тобой лично переживается и воспринимается.
Иногда это дается даром. Вот пасхальная ночь — это время, когда отверстое небо можно увидеть даром. Как говорит Иоанн Златоуст в своем замечательном слове на Пасху, как бы ты готовился к этому или не готовился, постился или не постился, но небо открыто, врата Царские распахнуты, Царствие здесь, и ты просто приди и не откажись быть там, где можешь приобщиться благодати, потому что Бог воскресший тебя любит и дарует тебе это по своей любви.
«Все пользуйтесь богатством благости! Никто пусть не плачет от бедности, потому что явилось общее Царство». Поэтому просто придем и станем причастны тому, что сегодня нам открыто.
“Русь святая живет, пока звонит звонарь!”
(Подготовка к написанию сочинения-рассуждения на основе стихотворений И.И. Козлова “Вечерний звон”, Н.Рубцова “Левитану”, картины И.Левитана “Вечерний звон” упр. З62, 363 УМК Львовой С.И.)
Цели урока: дать новые сведения
искусствоведческого характера, познакомив уч-ся
со стихотворениями И.И. Козлова “Вечерний
звон”, Н.Рубцова “Левитану”, картиной
И.И.Левитана “Вечерний звон”; учить
определять основную мысль сочинения и собирать
материал по заданной теме; обогащать словарный
запас уч-ся, учить овладевать выразительными
свойствами языка, создавать условия для развития
умения формулировать собственную точку зрения, высказывать
и аргументировать ее; формировать умение писать
сочинение по личным впечатлениям, передавать
в определенной композиционной
последовательности содержание с использованием
своих наблюдений развивать интеллектуальные и
творческие способности школьников; воспитывать
эстетический вкус и чувство красоты, интерес к
творчеству, живописи, музыке.
Оборудование: портреты И.И. Козлова, И. С. Козловского, И.И.Левитана, Н.Рубцова, репродукция картины “Вечерний звон”, раздаточный материал – распечатка текста стихотворения Козлова “Вечерний звон”, компьютер, презентация, запись колокольного звона, песен “Вечерний звон” и “Малиновый звон” А. Морозова.
Ход урока
I.
Организационный момент, формулировка целей и задач.II.
Вступительное слово учителя. Создание эмоционального настроя.Друзья мои, я очень рада
Войти в приветливый ваш класс.
И для меня уже награда
Вниманье ваших умных глаз.
Я знаю: каждый в классе гений,
Но без труда талант не впрок
III.
Звучит колокольный звон. (Приложение 1)IV.
Чтение стихотворения наизусть
учеником.
Колокол русский народный,
Колокол храма святой,
Чуден голос свободный,
Люб отголосок мне твой.
Чистые, чудные звук
Любо душою ловить
Или тревожные муки
В сердце больном хоронить –
– О чем сегодня пойдет речь на уроке?
– Что вы знаете о колокольном звоне?
– Как вы думаете, почему мы будем говорить о нем сегодня?
– Зачем нам это надо знать?
V.
Слово учителя.Сегодня на уроке мы откроем одну страницу в истории отечественной культуры. Познакомимся, подумаем, окунемся в таинство удивительных звуков, которые заставят каждого из нас соприкоснуться с одной из многовековых традиций, связывающей духовной нитью нынешнее поколение с предыдущими
VI
.
Работа с эпиграфом урока.
Объяснение смысла высказывания и запись их в
тетрадь.
Эпиграфы к уроку:
“Русь святая зовет, звон плывет, как
встарь.
Русь святая живёт, пока звонит звонарь!
“Да, ведают потомки православных,
Земли родной минувшую судьбу”. А.С.Пушкин “Борис
Годунов”
“Нравственность едина, во все века и
для всех людей. Читая об
устаревшем в деталях, мы можем найти многое для
себя”. Д.С. Лихачев
(Дмитрий Сергеевич Лихачев – академик, член Российской и других иностранных академий, увенчанный многими высшими наградами и званиями: Герой Социалистического Труда, лауреат Государственных премий. Самое важное, что его при жизни называли и продолжают называть “властителем дум”, “символом русской интеллигенции XX века”).
VII.
Сообщение уч-ся.
Колокольный звон
Колокола – неотъемлемая часть русской души, принадлежностью русской жизни, глашатаи важных для всех событий, призыв к общности людей, ПРИЗЫВ К ЕДИНЕНИЮ. На протяжении многих веков колокола сопровождали своим звоном жизнь народа. Они размеряли течение дней, возвещая время трудиться и время отдыхать, время веселью и время скорби. Мощные звуки колокола сзывали народ на вече, собирали воинов в поход, призывали на защиту отечества, приветствовали возвращение полков с поля брани, оглушительным трезвоном начинали праздник, помогали завоевывать или отстаивать города. Колокольным звоном встречали высоких гостей, звонили по прибытии царя, сообщали о важных событиях, ограждались от эпидемий и пожаров, от многих недугов и болезней.
Колоколами давали знак заблудившемуся
путнику, это был так называемый спасительный
метельный звон. Колокола устанавливались на
маяках, они помогали рыбакам в туманные дни или в
штормовую погоду найти правильное направление.
У
поморов такие колокола прозывали
“вещунами”. Много веков люди верили в
чудесную силу колоколов, одушевляли и берегли их
как национальную святыню.
Различали:
– Церковные колокола, предназначенные для выполнения культовых и религиозных функций (воскресные, праздничные, будничные, великопостные, благовестники, красные, зазвонные, трапезные).
– Гражданские (городские) колокола выполняли различные функции: вечевые собирали на вече, под звон других проводились казни; всполошные колокола созывали людей на борьбу с пожарами; часовые – отбивали время.
Первый звон – пропадай мой сон.
Другой звон – земной поклон.
Третий звон – из дому вон.
Вестовые подавали сигналы к сбору для
различной информации, извещали о раздаче угля, о
продаже рыбы; звонили в пургу, чтобы люди не
заблудились и по звону нашли дорогу.
Военные били в набат (называются набатные), как сигнал тревоги. Осадные предназначались для осады крепости. Шумовые – для создания шума в момент наступления
Пытливому слушателю они открывают возможность общения с прошлым нашего Отечества. Исследователи называют их “звонкими иконами”.
Известный исследователь прошлого С. Смоленский писал: “Наши русские колокола считаются самыми большими, самыми звучными в мире. У нас множество колоколов – у нас и простор для такой музыки”.
В настоящее время колокольный звон – неотъемлемая часть богослужения. Он созывает верующих в храм на совместную молитву, открывает и завершает литургию (публичное богослужение).
Колокола, проделав большой
исторический путь, стали для России частью
истории и народа, и страны. Особенно любим
русским человеком малиновый звон – весёлая
перекличка окрестных колоколов, напоминающая
певучую трель дорожных бубенчиков.
Малиновым его
назвал в честь бельгийского города Малина
(теперь Мехелена) царь Пётр I, когда в 1717 году был в
Нидерландах. Монарху настолько понравились
чудные звуки колоколов, раздававшиеся со
сторожевой башни, что он пожелал слышать
точно такие же и в России. Колокола звонили
благодаря использованию клавишного механизма,
представлявшего собой своеобразный музыкальный
инструмент – карильон. В 1716 году царь заказал в
Голландии такой карильон с 35 колоколами, отдав за
него огромные деньги. Через несколько лет
диковина вышла из строя. В царствование
Елизаветы Петровны мастер из Гааги Оорт Крас
изготовил новую машину, которая была установлена
на колокольне Петропавловского собора в
северной столице. Однако малиновый звон в России
научились исполнять без хитроумной машины: по
слуху вручную
VIII.
Звучит песня А. Морозова “Малиновый звон”. (Приложение 2.
)
Когда бьют колокола, в душе возникает ощущение торжественности, причастности к чему-то духовно высокому и светлому, ощущение неразрывной связи со своей родиной, со своим народом, его историей и традициями; или, наоборот, душой овладевают печальные, тревожные чувства. И начинаешь прислушиваться к самому себе, чувствуешь, как биение собственного сердца становится созвучно тональности и ритму звона. Сейчас мы познакомимся со стихотворением И. И. Козлова “Вечерний звон”, сначала прослушайте сообщение о нем.
IX.
Сообщение учащегося о И. И. Козлове (Приложение 3.)– Ребята, большие невзгоды пришлось вынести Ивану Ивановичу Козлову, но жизнь этого человека является для нас образцом. Какой вывод можно сделать? (Имея цель в жизни, человек может все преодолеть)
X.
Работа со стихотворением Козлова “Вечерний звон” (распечатка текста лежит на столах) (Приложение 4)Чтение стих.
уч-ся про себя с заданием: подумать,
какое слово является ключевым в этом
стихотворении (раздумье.)
Ключевое слово в стихотворении — “раздумье”. Тишина, звон вечерних колоколов наводят лирического героя на мысли о родном доме, о друзьях, которых уже нет в живых, о минувшей юности. Лирический герой одинок и уже не надеется на новое счастье.
Предлагаю одному ученику прочитать стихотворение вслух.
XI. Анализ стихотворения И. Козлова “Вечерний звон”– Каким настроением проникнуто это стихотворение? (Грустным.)
– Какая картина рисуется в вашем воображении при чтении это стихотворения?
– Почему раздумья героя печальны?
О чем размышляет герой этого стихотворения? (О прошлом и будущем, о том, что жизнь коротка.)
Ребята, очень важно уметь
анализировать художественный текст.
Это
развивает ваше умение логически мыслить,
грамотно выражать свои мысли.
1. Проверка восприятия.
– Чему посвящено это стихотворение?
– Что представляет собой стихотворение?
– Назовите идею стих
– Какими эмоциями наполнено оно?
– Какой мотив звучит в нем?
2. Художественный мир произведения
– Найдите образы стихотворения.
– Какие образы возникают в 1строфе?
С первой строки мы погружаемся в мелодию колокольного перезвона.
– Почему поэт повторяет 2 раза слова “вечерний звон”? Что это: оговорка или раздумье? (Это похоже на размышление, раздумье автора)
XII.
Работа со словариком эпитетов.
Подбор эпитетов к слову “Вечерний”
– О чём автор ведет речь во 2 строфе?
“Как много дум наводит он..”
– Какими же думами отзывается на вечерний колокольный звон лирический герой стихотворения Козлова И.И.? О чем же эти думы? Давайте обратимся к тексту. “ О юных днях в краю родном, // Где я любил, где отчий дом, // И как я, с ним навек простясь, // Там слушал звон в последний раз.
Слышали ли вы колокольный звон? Всегда ли одинаково звучат церковные колокола?
Попробуем все вместе изобразить мерные удары колоколов. Скажем, так: донн, донн, донн! А теперь прочитаем слова из стихотворения таким образом: звонн, онн, родном, домм!
Похоже ли звучание этих слов на колокольный звон? Какие звуки более всего похожи на удары колокола? (м, н, л.)
Найдите строки, в которых часто
встречаются эти звуки в словах.
И крепок их могильный сон;
Не слышен им вечерний звон.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Напев унылый надо мной
В долине ветер разнесет;
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И уж не я, а будет он
Хочется пропеть “о” в словах звон, много, наводит, он, родном, отчий, дом.
Этот ассонанс и придает первой строфе песенное звучание. Мы будто слышим колокольный звон, который создают рифмы звон—он, родном — дом. Они действительно подобны однообразным ударам колоколов.
Читая стихотворение, как будто постоянно слышишь колокольный звон.
Игра согласными л, м, н создает определенный звуковой фон:
И крепок их могильный сон;
Не слышен им вечерний звон.
Напев унылый надо мной
В долине ветер разнесет;
И уж не я, а будет он
В раздумье петь вечерний звон!
Какие слова создают печальное настроение? (Печальное настроение создает лексика: навек простясь, последний раз, нет в живых, могильный сон, лежат в земле сырой, напев унылый.
Яркую эмоциональность придают стихотворению многочисленные восклицательные интонации.
Ими начинается и заканчивается стихотворение. Восклицания подчеркивают силу чувств поэта. Сколько отчаяния в строках: уже не зреть мне светлых дней. Весны обманчивой моей и сколько нет теперь в живых тогда веселых, молодых!
Раздумья о своей судьбе связаны с мыслями о судьбе человека вообще: жизнь коротка, она быстро проходит, и многое повторяется на земле:
– Другой певец по ней пройдет, и уж не я, а будет он в раздумье петь вечерний звон!
Что же остается? Что вечно? Колокольный
звон, зовущий в храм к богу, красота и раздумья
людей о вечности и краткости человеческой жизни,
о боге.
(навек простясь, весны обманчивой моей,
нет теперь в живых, могильный сон, лежать в земле
сырой, напев унылый.)
Как вам кажется, герой тихо печалится или сильно переживает? (Переживает сильно.)
Почему вы пришли к такому выводу? (много восклицательных предложений.)
Мы говорили, что героя печалит то, что жизнь так коротка. Исчезает ли все бесследно или что-то повторяется на земле? (Все повторяется.)
Какие строки об этом говорят?
…другой певец по ней пройдет и уж не я, а будет он
в раздумье петь вечерний звон!
Колокольный звон устремляет душу героя к юным “дням в краю родном”.
– Чем были полны для лирического героя эти дни?
Там был свет (“светлые дни”). И это не
просто светлые дни весны, когда дни становятся
длиннее, а ночи короче и лучи солнца согревают
землю.
Это может быть внутренний свет юной души
героя, незамутненной, чистой, с волнением
отзывающейся на звуки пасхальных колоколов,
возвещающих о наступлении Светлого Христова
Воскресения.
Там была любовь (“где я любил…”), которой так полно юное, трепетное сердце, там “отчий дом”, воспоминания о котором так драгоценны, “ибо нет драгоценнее воспоминаний у человека, как от первого детства его в доме родительском, даже если в семействе хоть чуть-чуть любовь да союз” (Ф. М. Достоевский).
Там “веселыми, молодыми” были и он сам, и его сверстники и друзья. Веселье, радость сердца – драгоценнейшее сокровище человека. “Други мои, просите у Бога веселья! Будьте веселы, как дети, как птички небесные… Бегите, дети… уныния!” – учит собравшихся учеников своих старец Зосима в романе “Братья Карамазовы” Ф. М. Достоевского. (на доске и в тетрадях по ходу разбора составляется схема):
Там и тогда.
.. А сейчас и здесь?
(Противопоставление!)
“Уже не зреть мне светлых дней…” Ребятам вспоминается слепота самого поэта Козлова: при этом строка стихотворения обретает и буквальный смысл. Видимый мир с утратой зрения погрузился во тьму. Но можно прочесть и иначе: ушел свет из души. Ушла любовь, веселые сердца; расставание с отчим домом произошло навеки, возвращаться не к кому – “крепок их могильный сон”, надежды оказались обманутыми.
И его самого ждет та же упасть, что и всех: “лежать и мне в земле сырой”.
– Чем же отозвались эти воспоминания в
душе героя? (Светом, благодарной радостью,
тихими умиленными слезами) Скорее здесь
преобладает грусть о скоротечности земного
бытия, скорбь об утраченном навеки, о
невозможности вернуться к тем дням, наполненным
светом радости, веры, надежды и любви.
А колокольный звон, созывающий на вечернюю службу, прославляющую величие Творца, Создателя, дивно и премудро устроившего все сущее, не миром, не благодатными слезами и радостью отзывается в душе, а звучит – “унылым напевом”, скорбным напоминанием о проходящей жизни и предстоящей кончине. А луч светлых воспоминаний юности, “едва пробившись из-за туч”, только усиливает его тоску и уныние.
Но есть и еще одна, звучащая здесь тема: “Другой певец… пройдет” некогда по земле, в которой сокрыт певец нынешний, по земле, над которой все так же будет звучать колокол. Волны вечернего звона отзовутся еще в чьей-то душе, и что они в ней всколыхнут?
– Как вы понимаете слова “петь вечерний звон”? (радоваться красоте вечернего звона и воспевать его в стихах.)
– Почему именно колокольный звон
становится фоном всего стихотворения, и мы будто
слышим его в самом звучании слов?( Звон церковных
колоколов напоминает, что жизнь людей на земле
коротка, надо думать о боге.
)
(Жизнь быстротечна, и надо оставить на земле свой след)
Стихотворение “Вечерний звон” положено на музыку и прочно вошло в музыкальный быт, народный песенный репертуар, и это не удивительно, ведь стихотворение необычайно музыкально. Эту песню исполняют многие. Я предлагаю вам послушать ее в исполнении известного певца И Козловского.
XIII.
Сообщение учащегося о И. Козловском (Приложение 5)XIV.
Прослушивание песни “Вечерний звон”А теперь подумаем вместе о том, каким она наполнена чувством, соответствует ли оно тому, о чем мы только что говорили (Песня звучит иначе. Главное – она светлее, и если есть в ней раздумье и грусть, то они несут в себе свет, а не уныние и тоску. За счет чего это получается?)
Песня звучит в мажоре, и потому
остается впечатление волн тихого света,
наполняющего душу.
Есть еще одно: почему-то часто получается так, что, перелагая стихи на музыку и создавая песни, народ безошибочным каким-то чутьем отбирает для песни отвечающее внутренней правде жизни и принятому у народа мироощущению. Последняя строфа не поется, а завершается песня повторением первых четырех строк! Таким образом, усиливается и становится главным дорогое воспоминание о родительском доме, где человек получил первые уроки любви и веры, о приходском храме, стоящем на горе над рекой, о звоне его колоколов вечером, на закате, и о несказанной радости, с которой детское сердце отзывалось на него. Эта песня послужила толчком для создания картины
XV. Сообщение уч-ся истории замысла картины И. И. Левитана “Вечерний звон”
Картина “ Вечерний звон” была
написана Левитаном в 1892 году. Вот как об этом
вспоминала его ученица (С.
Кувшинникова,
художница) (Приложение 6)
XVI.
Работа с картиной И.И.Левитана “Вечерний звон” (упр. 363)– Какое настроение вызывает эта картина?
– Совпадает ли она по настроению со стихотворением Козлова?
– Что мы видим на картине? Составьте рассказ по картине.
Закончился день. Наступило время
вечерней службы в храме – в монастыре, стоящем на
берегу реки. День уже клонится к ночи: солнце
почти село, лучи его освещают картину из-за
горизонта, для зрителя как бы снизу вверх. К
вечерней молитве (а может быть, ко всенощной
службе) плывут люди, видимо, из деревни, стоящей
на этом (ближнем к зрителю) берегу; видны только
их фигуры на пароме, детально они не различимы. И
мы уже знаем, что ко времени начала службы в храме
раздается колокольный звон, сзывающий людей Мы
словно слышим, как в прозрачном вечернем воздухе
плывет вдоль берега – и исчезает где-то в
отдалении – сладкозвучный перезвон церковных
колоколов, зовущих людей на вечернюю службу.
И
окончание дня навевает воспоминания и некоторую
печаль. На ней изображена торжественная и
величавая русская природа в лучах заходящего
солнца. На переднем плане картины мы видим
пологий берег, заросший кустарником и пристань с
двумя небольшими лодками. Земная дорожка
обрывается у самой реки, виден совсем небольшой
кусочек ее. Значительную часть картины занимает
неподвижная широкая река, которая как бы делит
картину на две части, словно отделяя этот берег
от того. На отплывшем уже пароме, к святой
обители, к храму Божьему направились люди и уж
достигли середины пути. Розовато-голубое небо с
плывущими по нему серебристыми облаками. Густая
роща на дальнем берегу. На заднем плане
торжественен и величественен белокаменный
монастырь в окружении зеленой рощи. И даже его
отражение в широкой реке неподвижно и
безмятежно. Монастырь и природа словно слились в
одно целое и стали неотъемлемой частью друг
друга.
Безмятежный покой не нарушают ни лодка с
группой паломников, медленно скользящая по реке,
ни два монаха, Этот временной момент перед
началом службы и запечатлен художником.
– Почему картина названа “Вечерний звон”?
Как можно подчеркнуть звучание колоколов, присутствие в мире их далеко разносящегося звука?
Картина удивительно прозрачна и тиха. Мир, видимый на ней, не шелохнется, не поколеблется. Четко прорисовывается высокая трава на переднем плане; здесь, на этом берегу и у земли – затишье. Спокойно, невозмутимо и на противоположном: и поднебесная высь не колеблет вершины деревьев. На воде, на реке – лишь легкая рябь от плывущего облака
Впервые в картине мастера помимо
поэтической красоты вечной природы чувствуется
философское отношение к бренности человеческого
бытия. Под клубящимися свинцово-лиловыми тучами
на крутом и пустынном берегу огромного,
простирающегося до самого горизонта озера стоит
ветхая деревянная церковь.
Позади нее укрывают
унылый погост сгибающиеся под резкими порывами
ветра немногочисленные деревья. А вокруг – ни
души, и только тусклый свет в окне церквушки дает
призрачную надежду на спасение. Не случайно
художник выбрал подобный ракурс отображения
образа. Картина полна чувства глубокой тоски,
бессилия и одиночества, но очень выразительна
точка зрения автора, которая направляет зрителя
ввысь, навстречу холодным воздушным потокам.
Левитана волновала бесконечная красота окружающего, и во всей этой красоте, во всем вокруг он видел Бога. И волшебная музыка души художника через картину передается зрителю, точно так же чаруя и его сердце.
XVII.
Чтение стихотворения Н. М. Рубцова “Левитану” (упр. из учебника С.И. Львовой № 363) и ответы на вопросы учебника.XVIII.
Обобщение:– Что общего в картине и стихотворении?
Берег реки.
За ним деревня, в окнах
которой отражается вечерняя заря. А в этих
“бревенчатые лачугах” живут крестьяне
(крестьяне, христиане). И по всей крещеной Руси
звонят колокола: колокола православных храмов,
ежедневно и еженощно вспоминающие о Боге и о
Царствии Небесном, и невольно приходит на память
стихотворение А. Толстого “Благовест”
Среди дубравы
Блестит крестами
Храм пятиглавый
С колоколами
Их звон призывный
Через могилы
Гудит так дивно
И так уныло!
К себе он тянет
Неодолимо,
Зовёт и манит
Он в край родимый,
В край благодатный,
Забытый мною, –
И, непонятной
Томим тоскою,
Молюсь и каюсь я,
И плачу снова,
И отрекаюсь я
От дела злого;
Далёко странствуя
Мечтой чудесною,
Через пространства я
Лечу небесные.
И сердце радостно
Дрожит и тает,
Пока звон благостный
Не замирает.
Русская Земля немыслима без пения колоколов.
“Над Русью бьют колокола печально и торжественно”.
Оттого и пословица сложена: “Звоном началось, звоном и кончится”
Колокольные звоны – это голос Родины, народа, подлинное духовное творчество. И забыть их, выбросить из памяти людской – кощунство над памятью предков, над нашей отечественной культурой.
И мы будем помнить о тех, кто в трудные годы лихолетья сберёг духовные ценности, наши национальные святыни, отдадим должное и удивимся той нравственной силе и красоте, которые живут в нашем сознании. Колокольные звоны – эта связь поколений, ниточка, соединяющая прошлое, настоящее и будущее России.
“Русь святая живёт, пока звонит звонарь!”
XIX.
Домашнее задание: Написать сочинение:
“ Русь святая живёт, пока звонит звонарь!”
Аудио-приложения
Презентация
Приложения 3-6
Стихотворения. — Л.: Советский писатель. 1936
%PDF-1.5 % 1 0 obj > endobj 6 0 obj /ModDate (D:20171207205412+01’00’) /Producer (http://imwerden.de) /Title /Author >> endobj 2 0 obj > stream
7!4F(N2Jn1B%We5DHSlL ?!%lnMtnƢG*GL$OUxVim315117b,jaZ DYIGvDg{qg~ĩYJ|;’szgi}y\Kl$V
6\)oeʋ0g6xRwK-7 «На тебе сошелся клином белый свет…» Документальный фильм к юбилею Михаила Танича
Его называли народным поэтом. Михаил Танич в своих стихах словно озвучил мысли и надежды миллионов простых советских людей. За право исполнять песни на его стихи боролись самые популярные артисты: Валерий Леонтьев, Лариса Долина, Игорь Николаев, Валерий Сюткин, Алена Апина, Любовь Успенская.
А первой в его талант и счастливую звезду поверила самая обыкновенная восемнадцатилетняя девушка Лида Козлова, которая стала ему преданной женой и единственной музой на долгие пятьдесят лет. В центре нашего фильма — не просто история любви народного поэта Михаила Танича и его супруги Лидии Козловой. Это тот редкий случай, когда именно любовь и стала движущей силой большого творческого успеха. Ведь если бы не Лида, то и успеха бы не было. В далеком 1953 году восемнадцатилетней студентке так понравились стихи какого-то Михаила Танича, опубликованные в одной из газет Сталинграда, что она переложила их на музыку и сама исполнила на одной студенческой вечеринке: «Ты не жди от меня совета и не жди от меня подсказки, я и сам заблудился где-то, как Иван-дурачок из сказки.
..» И надо же такому случиться, что сам автор присутствовал среди гостей. Именно Лида стала первой публичной исполнительницей песни на его стихи и, сама того не ведая, напророчила ему будущую судьбу — одного из самых любимых поэтов-песенников многомиллионной страны.
Основной режиссерский ход фильма — путешествие. Мы предложили вдове Михаила Исаевича отправиться в круиз по Москве-реке на белоснежном теплоходе, названном в его честь. «Михаил Танич» отправляется в рейс по маршруту Москва-Ярославль, и вместе с нами по волнам памяти его большой, трудной, во многом очень трагичной и в то же время такой счастливой жизни плывет его любимая женщина — Лида.
И это не преувеличение. На долю Танича, действительно, выпало столько бед и испытаний, что хватило бы и на десять человек. Его родители были арестованы в конце 1930-х, маму — отпустили, а отца — расстреляли как врага народа. С 14 лет мальчик жил с дедушкой. Когда началась война, сразу пошел на фронт. В декабре 1944 года контуженного Михаила едва не закопали заживо в братской могиле: спасло лишь то, что глаз начал дергаться.
.. Он мечтал стать архитектором, но в 1947 году студента Ростовского инженерно-строительного института арестовали: в одной из компаний Михаил имел неосторожность восхититься хорошими германскими радиоприемниками, и кто-то из гостей — донес. Судили по статье 58-10 (антисоветская агитация). Танич получил шесть лет лагерей, и честно мотал свой срок на зоне возле Соликамска. Однажды его чуть не убили блатные из-за того, что отказался поделить в их пользу хлебный паек. На защиту смельчака тогда встал весь лагерь. И его — не тронули. Но самое удивительное, что все эти, бесспорно, невероятно трагические моменты жизни так и остались моментами. Танич всегда был для своих близких (вдовы, дочерей, артистов и поклонников) примером редчайшего жизнелюбия и поразительной человеческой доброты. Вопреки (а может благодаря?) всему пережитому и испытанному. А может, потому что рядом была такая женщина, как Лида? Умная, талантливая, смешливая. Ее огненный задор и кипучая энергия помогали Таничу в самые трудные мгновения жизни.
Другая бы на ее месте испугалась с самого начала… Ведь тогда, в 1953 году, перед ней был бывший зэк, сын врага народа, больной туберкулезом, не имеющий ни своего угла, ни приличного образования. Он работал на строительстве Сталинградской ГЭС, вечерами сочинял для местной газеты, состоял в разводе (первая жена Ирина не захотела ждать осужденного и расторгла брак, пока он отбывал свой срок). Но Лида полюбила его именно таким, и смело пошла с ним вместе по жизни…
А самое главное, эта молоденькая девушка искренне поверила в литературный талант Танича! Она толкала мужа на переезд в Москву. Несколько лет они жили в подмосковном Орехово-Зуево, и жена буквально заставляла Михаила возить свои стихи по редакциям московских газет. И вот однажды у редакции одной из молодежных газет к нему подошел композитор Ян Френкель и предложил сотрудничество. Так родилась песня «Текстильный городок». Простые, незатейливые стихи о любовных страданиях незамужних ткачих буквально покорили миллионы слушателей.
.. Впервые песня прозвучала в радиоэфире программы «С добрым утром» в 1960 году и стала невероятно популярна! Затем появились песни «Ну, что тебе сказать про Сахалин», «Идет солдат по городу», «На тебе сошелся клином белый свет»… Благодаря Таничу проснулась знаменитой Тамара Миансарова: она первой исполнила песню на его стихи «Черный кот». Сегодня она в репертуаре многих звезд – от Ларисы Долиной до Валерия Сюткина, – а тогда в середине 1960-х текст песни злобно критиковали многие заслуженные деятели культуры. Кстати, именно Танич посоветовал начинающему певцу Александру Малинину петь не попсу, а романсы. Он послушался, и стал необычайно популярным в этом жанре. Поэт умел чувствовать исполнителей и вообще предпочитал работать с молодежью: он первым разглядел талант и в Игоре Николаеве. Танича называют своим крестным отцом и Алиса Мон (песня «Подорожник-трава» принесла ей оглушительную славу в 1980-е), и Алена Апина (певицу до сих пор ассоциируют с хитом «Узелки»). То же самое произошло и с Игорем Скляром: на счету актера немало ролей в кино, но знают и по-настоящему любят его только за один хит на стихи Танича — «Комарово»!
Отдельный эпизод нашего фильма посвящен довольно непростым отношениям Михаила Исаевича с родным сыном.
Юрий отказался от отца по наставлению матери, первой жены поэта Ирины, когда тот был осужден. Мальчик написал резкое и обидное письмо отцу в колонию… Большого труда стоило Михаилу Исаевичу снова впустить сына в свою жизнь: поэт был на него сильно обижен. Но помогла Лидия: она всегда тепло встречала Юрия, делала все возможное, чтобы отец и сын подружились. К сожалению, Юрий рано умер: у него было слабое сердце.
В браке с Лидией Козловой у Танича родились две дочери. Старшая Инга стала художницей, удачно вышла замуж — она счастливая мама и бабушка, живет вместе с семьей в Голландии. Младшая Светлана — одинока. Она живет в Москве и ведет большую работу по сохранению архивов отца. Семейная жизнь родителей всегда была примером для дочерей поэта. Прожив в браке почти полвека, они крепко и нежно любили друг друга. Танич каждую неделю дарил Лиде цветы и почти всегда сам готовил для нее завтрак. Правда временами отношения Лидии и Михаила были далеки от идиллии… Страсти кипели! Результатом одной из ссор супругов стала песня «Айсберг», которую Лида написала сама — о нем, своем муже — холодном, как айсберг в океане.
.. Вообще, на счету Козловой десятки популярных песен, но она всегда знала: первый и самый главный поэт в их семье один. Это Михаил Танич. И она помогала ему во всем.
В 1990-е в жизни Михаила Танича произошло очень важное событие. Он принял решение основать группу «Лесоповал» — в память о тех днях, которые провел на зоне. Вернее, это решение первой приняла Лида. «О том, что ты там пережил, нужно обязательно говорить, — постоянно напоминала жена, — ведь сколько невинно осужденных отбывают наказание, об их душе тоже надо думать…». Одна из первых песен, написанных Таничем для «Лесоповала», «Белый лебедь на пруду» буквально взорвала эфир… Оказалось, что такой жанр — тюремной, лагерной и в то же время очень сентиментальной песни — необычайно востребован публикой.
Мало кто знает, что Михаил Танич не только замечательно писал стихи, но и здорово готовил. На кухне своей квартиры на Зоологической улице Лидия Николаевна расскажет нам о самых коронных блюдах мужа.
Мы также увидим кабинет Михаила Исаевича, его книги, записи, редкие фотографии… А еще Танич виртуозно играл в бильярд (Валерий Сюткин расскажет историю о том, как однажды ему крупно повезло и он выиграл у Танича песню «Я не красавчик» во время бильярдной партии). Последние годы поэт тяжело болел — у него был рак, — но ни разу не позволил себе огорчить любимую жену жалобой или стоном. А перед самой смертью — обнял и прошептал: «Мы с тобой не налюбились…» Его нет уже 10 лет, но для верной Лидии — он всегда рядом. Лидия Николаевна продолжает дело мужа — работает художественным руководителем группы «Лесоповал». Совсем недавно группа выпустила очередной диск — конечно, снова на стихи Михаила Танича. Они живы и после его смерти.
Асмолов В. Г., Козлова Е. А. Неоконченная повесть… — 2018 — Электронная библиотека «История Росатома»
Закладок нет.
Обложка1 пустая23456789101112131415161718192021222324252627282930313233343536373839404142434445464748495051525354555657585960616263646566676869707172737475767778798081828384858687888990919293949596979899100101102103104105106107108109110111112113114115116117118119120121122123124125126127128129130131132133134135136137138139140141142143144145146147148149150151152153154155156157158159160161162163164165166167168169170171172173174175176177178179180181182183184185186187188189190191192193194195196197198199200201202203204205206207208209210211212213214215216217218219220221222223224225226227228229230231232233234235236237238239240241242243244245246247248249250251252253254255256257258259260261262263264265266267268269270271272273274275276277278279280281282283284285286287288289290291292293294295296297298299300301302303304305306307308309310311312313314315316317318319320321322323324325326327328329330331332333334335336Обложка – 1 пустая2 – 34 – 56 – 78 – 910 – 1112 – 1314 – 1516 – 1718 – 1920 – 2122 – 2324 – 2526 – 2728 – 2930 – 3132 – 3334 – 3536 – 3738 – 3940 – 4142 – 4344 – 4546 – 4748 – 4950 – 5152 – 5354 – 5556 – 5758 – 5960 – 6162 – 6364 – 6566 – 6768 – 6970 – 7172 – 7374 – 7576 – 7778 – 7980 – 8182 – 8384 – 8586 – 8788 – 8990 – 9192 – 9394 – 9596 – 9798 – 99100 – 101102 – 103104 – 105106 – 107108 – 109110 – 111112 – 113114 – 115116 – 117118 – 119120 – 121122 – 123124 – 125126 – 127128 – 129130 – 131132 – 133134 – 135136 – 137138 – 139140 – 141142 – 143144 – 145146 – 147148 – 149150 – 151152 – 153154 – 155156 – 157158 – 159160 – 161162 – 163164 – 165166 – 167168 – 169170 – 171172 – 173174 – 175176 – 177178 – 179180 – 181182 – 183184 – 185186 – 187188 – 189190 – 191192 – 193194 – 195196 – 197198 – 199200 – 201202 – 203204 – 205206 – 207208 – 209210 – 211212 – 213214 – 215216 – 217218 – 219220 – 221222 – 223224 – 225226 – 227228 – 229230 – 231232 – 233234 – 235236 – 237238 – 239240 – 241242 – 243244 – 245246 – 247248 – 249250 – 251252 – 253254 – 255256 – 257258 – 259260 – 261262 – 263264 – 265266 – 267268 – 269270 – 271272 – 273274 – 275276 – 277278 – 279280 – 281282 – 283284 – 285286 – 287288 – 289290 – 291292 – 293294 – 295296 – 297298 – 299300 – 301302 – 303304 – 305306 – 307308 – 309310 – 311312 – 313314 – 315316 – 317318 – 319320 – 321322 – 323324 – 325326 – 327328 – 329330 – 331332 – 333334 – 335336
| № п/п | Этап урока | Деятельность учителя | Деятельность учащихся | УУД |
| I. | Организационный момент. Мотивация. | Слайд 2. Прозвенел звонок веселый. Мы начать урок готовы! Будем слушать, рассуждать И друг другу помогать. | Мотивируют свою деятельность. | -мотивация деятельности, |
| II. | Речевая разминка. | Слайд 3. Осень Осень!.. Осыпается весь наш бедный сад. Листья пожелтевшие по ветру летят. Лишь вдали красуются — там, на дне долин, Кисти ярко-красные вянущих рябин. А. К. Толстой Прочитайте стихотворение шепотом. Прочитайте стихотворение громко. Попробуйте за одну минуту выучить стихотворение. | Читают стихотворение шёпотом, громко вслух. Заучивают наизусть. (Учащимся дается 1 мин.) | -понимание особенностей поэтического текста и выражение своих чувств. |
| III. | Актуализация знаний. Проверка домашнего задания. | Слайд 4-5. 1) Мини-сочинения о бабьем лете. В середине сентября ненадолго возвращается почти летнее тепло. Пригреет мягким, ласковым солнцем. Небо станет светло-голубым. Воздух в это время прозрачный, по утрам свежий, чуть морозный. Нарядные И праздничные стоят деревья. Тихие, хрустальные в своей прозрачности дни называют бабьим летом. С давних времен бабье лето считается лучшей порой осени.) 2) Выразительное чтение наизусть стихотворения Д. Б. Кедрина «Бабье лето» (4-5 учеников) | Дети зачитывают мини –сочинения. Ученики оценивают работы друг друга, называют самое интересное сочинение, самое оригинальное, самое весёлое и т. д. Читают наизусть стихотворение. | -построение высказываний, понятных собеседнику, -понимание особенностей поэтического текста и выражение своих чувств. |
| IV. | Сообщение темы и постановка целей и задач урока. | – Кто написал эти строки? Тихая моя родина! Ивы, река, соловьи… Мать моя здесь похоронена В детские годы мои. – С произведением какого автора будем сегодня знакомиться? (Н.М.Рубцова) Слайд 6. О каком времени года будем говорить? Проверьте себя по учебнику. Сформулируйте тему. Слайд 7-8. Перед вами учебные задачи, которые мы решаем при изучении художественного произведения. Выберите то, что, по вашему мнению, мы должны сделать сегодня. -Итак, сегодня на уроке мы должны:… | Формулируют тему, ставят учебную задачу Парами Все выбирают на карточках (Приложение 1), 1 пара – на доске. Слайд 8 – проверка по эталону | -формулировка темы, -целеполагание, -контроль, самоконтроль, -работа сообща, |
| V. | Открытие нового знания. | Слайд 9. Знакомство с жизнью и творчеством Н.М. Рубцова. Рассмотрите портрет поэта, чье стихотворение мы будем сегодня читать. Какие его произведения вам знакомы? Что вы знаете об этом поэте? Рассказ учителя о биографии автора. -После моего рассказа вы постараетесь назвать ту черту характера Рубцова, которая побуждала его писать стихи. Четвёртый ребёнок в семье. Отец погиб в Великую Отечественную, мать умерла. Воспитывался в детском доме. Мечтал о море. Служил на флоте, но работал простым рабочим. Со временем всё-таки поступил в Литературный институт. У него была интересная особенность: Рубцов разговаривал с фотографиями писателей. Стал печататься, едва исполнилось 20 лет. На его стихи написано много песен. При жизни поэта вышло несколько сборников его стихов. Предсказал свою смерть («умру в крещенские морозы») | Воспринимают на слух Вывод: романтик. | -слуховое восприятие, -построение высказываний, понятных собеседнику, -формулировка выводов, |
| 2 Слайд 10-11. .- С произведением какого жанра мы знакомимся сегодня? Какое знание нам понадобится для этого? Выберите признаки стихотворения из ряда предложенных. | Знание признаков стихотворения. Работа в парах, по карточкам, проверка по эталону на слайде 11 | -владение литературоведческой терминологией, -контроль, самоконтроль, -построение высказываний, понятных собеседнику, | ||
| 3. 1. – Посмотрите на стихотворение. Что заметили? -Почему много восклицательных знаков? -Какое должно быть настроение? 2. Слайд 12. – Послушайте и проверьте. (Чтение стихотворения на с. 119 учебника. Учитель использует аудиоприложение к учебнику.) 3. -Каково настроение? Меняется или постоянно? Почему? -Какие картины рисует автор? Что происходит? 4. Словарная работа. Слайд 13. Подберите синонимы к словам. КРАТКИЙ — (короткий, сжатый, лаконичный, сокращенный идр.) НАСТУПИЛ — (настал). ЖЕЛАТЬ — (хотеть, стремиться к чему-нибудь, мечтать, жаждать, алкать (устар. книжн.)). — Подберите антонимы к словам. КРАТКИЙ— (долгий, продолжительный). РАДУЯСЬ — (огорчаясь, печалясь, горюя, кручинясь). 5.Идея. Где заключена главная мысль стихотворения? Какова главная мысль? Попробуйте ее сформулировать, предварительно посовещавшись в парах. 6.Найдите признаки поэтического произведения. -Что нужно сделать, чтобы выполнить? Найдите сравнения, олицетворения. (Олицетворения: Солнечный блеск играет с рекой, рощей, ягодами, как с игрушками. Праздник на златогривых конях. Ветер и грусть таится. Сравнения: радостный краткий покой, чудесный солнечный блеск, на златогривых конях) Объясните слова поэта: «и ничего не желаю, и ничего не хочу». Перечитайте четыре последние строчки. Меняется ли настроение автора? Какие слова помогают это понять? 7. | Фронтально. В парах ищут эпитеты, сравнение и олицетворение – по рядам Фронтально | -ознакомительное чтение, -построение высказываний, понятных собеседнику, -выборочное чтение, -формулировка выводов, | ||
| Первичное закрепление. -Прочитайте друг другу в парах по четверостишию. | Выразительное чтение стихотворения учащимися в парах. Фронтально – проверка | -сценическое чтение, | ||
| Самостоятельная работа. Карточка «Анализ произведения» (Приложение 3). | Самостоятельно | -контроль, самоконтроль, | ||
| V. | Рефлексия. | Слайд 14 Закончите предложения:… Сегодня на уроке я узнал… На этом уроке я похвалил бы себя за… После урока мне захотелось… Сегодня я сумел… Оценивание своих результатов на уроке. | Самооценка | -анализ результатов своей деятельности, -построение высказываний, понятных собеседнику |
| VI. | Подведение итогов урока. | Слайд 15 Что вы узнали о Николае Михайловиче Рубцове? Какое стихотворение читали? О чем оно? Какие выразительные средства использует автор? Слайд 16 Домашнее задание – с. | Отвечают на вопросы учителя. | – построение высказываний, понятных собеседнику |
Изображение природы в сентябре в лирическом произведении. Средства художественной выразительности»
Например:
Работа над стихотворением Н.М.Рубцова «Сентябрь».
Расставьте паузы, логические ударения.
119 (выразительное чтение стихотворения)Печальный случай Евгения Евтушенко
В последнее десятилетие его наиболее заметной деятельностью, безусловно, были поездки в зарубежные страны, в ходе которых он объехал весь мир — даже в Испанию и Португалию. Во время этих прогулок он продолжал клеветать (и того хуже) на настоящих либералов в СССР. Помимо своих публичных заявлений о Синяйском и Данииле, он делал о них менее публично, но гораздо более неприятные замечания. Во время своих различных зарубежных гастролей в 1966 и 1968 годах он часто нападал на них — например, в Дакаре, Нью-Йорке и Мехико.Во время одной из поездок в Соединенные Штаты студенты спросили его, что он думает об их заключении. В соответствии с линией, которую он, очевидно, выбрал (и повторил в другом месте), он сказал, что считает их виновными, но они были наказаны слишком сурово.
Но затем он спросил аудиторию: «Как бы вы отреагировали, если бы один из ваших писателей опубликовал книгу в Европе под вымышленным именем?» Когда они засмеялись, он был сбит с толку. На самом деле кажется, что его понимание Запада очень поверхностно. В марте в Мексике он сначала ничего не сказал о процессе Гинзбурга-Галанскова (хотя его собственная первая жена подверглась осуждению за протест), а позже осудил подсудимых как предателей и спекулянтов.Представители всех прогрессивных и революционных организаций в Университете Мехико публично осудили его.
В то же время эти поездки приносят пользу ему и советской власти только в том случае, если он сохраняет известный вид либерализма. Идеологический отдел ЦК (где у него есть друзья) действовал в последнее время с разумной изощренностью и ясно понимает суть дела. В то время как его основные публичные заявления представляют собой резкие нападки на действия и политику Запада, он позволяет себе говорить, и ему разрешено говорить вещи, подразумевающие определенные несовершенства Советского Союза.
Хотя, как мы увидим, не очень красноречивые.
Я только раз встречался с Евтушенко. Это было при запуске Аполлона-16 в апреле прошлого года. Как настоящий любитель ракет, член Британского межпланетного общества на протяжении почти 30 лет, я был рад возможности получить пресс-карту и увидеть великолепное зрелище. После этого я отправился на, как я понял, одну из пресс-конференций, посвященных запуску. Сначала я не опознал смутно знакомую фигуру.Я не знал, что он был там, а если бы и знал, то мне и в голову не пришло бы, что его комментарии были бы особенно поучительны для прессы. Однако вскоре он уже был на платформе в своей кепке парижского художника 90-х, сдвинутой набекрень, вызывая вопросы. Я остался на первое, которое было общим. Евтушенко, чей интерес к пускам ракет, в отличие от пресс-конференций, не был настолько велик, чтобы попасть на какие-либо советские пуски, говорил в основном на тему своего, как он выражался, «закадычного друга» Юрия Гагарина.Он утверждал, что Гагарин и американские космонавты рассказывали ему о своих чувствах, когда они смотрели на землю, такую одинокую и такую маленькую, из космоса, думая о том, как грустно, что она разделена границами, что люди не мог легко пересечься.
Хотя вскоре после этого я заболел, это могло быть связано с избытком гамбургеров. Я полагаю, что всякий, оказавшийся в таком положении, особенно если он считает себя представителем своего правительства, должен издавать такого рода благодушно звучащую банальность.Но все же нельзя было не задуматься о том, что с американской стороны нет ничего, что мешало бы американскому поэту или любому другому гражданину отправиться куда угодно, в том числе и в Россию, или посмотреть на запуск советской ракеты; что Запад в равной степени приветствовал бы свободное передвижение советских граждан через свои границы в свои страны. Что препятствует этому в каждом направлении, так это действия только Советского правительства. Тот факт, что Евтушенко разрешили посетить мыс Кеннеди, а подавляющему большинству советских граждан – нет, является одним из тех исключений, которые доказывают правило насквозь.Он заработал то, что является не правом, а привилегией, и он упорно трудился, продолжая это заслужить. Если добавить, что Евтушенко — один из очень немногих советских частных лиц, имеющих собственный паспорт, а не просто однократное дело, выдаваемое при отъезде и отзываемое по возвращении, то дело освещается особым образом.
нужен полный обзор сцен его недавних визитов в Соединенные Штаты. Сообщается, что даже во время своей знаменитой поездки 1972 года, когда он читал лекции в компании с такими выдающимися американскими поэтами, как Ричард Уилбур, Стэнли Куниц и Джеймс Дикки, многие его коллеги-читатели (включая Юджина Маккарти) испытывали отвращение к грубому и фальшиво-пропагандистский тон стихов, которые он издавал по этим поводам: Евтушенко позже обвинил Маккарти в лицемерии и желании угодить как левым, так и правым.Он не получил исключительно благоприятной прессы даже слева, когда его столкнула с трибуны пара украинских студентов. (Он сказал прессе, что инцидент его не испугал, так как он провел свое детство под фашистскими бомбардировками — факт, не подтвержденный его собственной автобиографией.) Когда одна женщина, американская журналистка, спросила его, почему ему разрешено путешествовать и другие русские писатели не были, он был настолько потрясен, что назвал ее «гиеной» — сталинское ругательство, которое мало употреблялось с тех пор, как его применяли к Т.
С. Элиот. получил определенное количество лести, включая почетную степень Новой школы социальных исследований. Находясь в Америке, бомбардировка еврейскими экстремистами офиса Сола Юрока в Нью-Йорке побудила его написать стихотворение, в котором он сравнил это с нацистским геноцидом; хотя бомбардировка была признана прискорбной, сравнение было сочтено далеко не точным. Но еще интереснее то, что стихотворение было доставлено домой из Нью-Йорка и тут же напечатано в «Известиях». В нем горстка террористов преподносилась как крупный американский феномен.В кои-то веки советская пресса (которая редко сообщает о зарубежных турне Евтушенко) дополнила эту историю такими комментариями, как один, перепечатанный из американской газеты «Коммунист Дейли Уорлд», в котором взрыв связывался с «сионистскими силами, пытающимися совместно с ЦРУ устроить взрыв». изображать советских людей чудовищами, против которых война не просто необходима, а крайне необходима».
Даже его разглагольствования о Вьетнаме, где он провел несколько дней по пути из Москвы, не нашли отклика даже у противников войны.
Помимо того, что он украсил их необычайно неправдоподобной историей о том, что видел тело северовьетнамского юноши, сжимавшего в руках книгу Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол» (или, в другом случае, «Старик и море»), он кажется, он переоценил силу демагогии. Уильям Джей Смит вспоминал, как другой советский поэт сказал ему в Москве: «Слишком легко писать об убийствах в другой стране». Евтушенко ответил на подобного рода критику во вступлении к американскому изданию своих «Украденных яблок»: «Как-то морально сомнительно говорить о коррупции западного мира, когда в Советском Союзе растет цена на коньяк, поставки мяса ненадежны, а магазины вообще несправедливы.На самом деле это не основные возражения, которые обычно высказывают в Соединенных Штатах против советских внутренних условий.
Если, как он часто делал, Евтушенко хочет сослаться, например, на штат Кент, обычно считается, что он мог бы уравновесить это такими действиями, как довольно крупномасштабные расстрелы советских толп в последние годы в таких инцидентах, как те в Днепропетровске (1972 г.
), Чимкенте (1967 г.) и т. д., где, как считается, число погибших исчислялось сотнями и где позже были казнены участники беспорядков.
Одно из последних его стихотворений посвящено «Победе во Вьетнаме» и опубликовано в «Правде». Он празднует:
…. мир друзей, На Западе как на Востоке с победой, Пикассо, с победой, Джейн Фонда, с победой, моя Петька, с победой, Доктор
Выпуск 31 — 2020 — Ник Халперн о Чарльзе Райте
Банджо «Обливион» Чарльза Райта
(Чарльз Райт, Oblivion Banjo : Фаррар, Штраус и Жиру, 2019)
1
Том Чарльза Райта, Oblivion Banjo, , выпущенный Фарраром Штраусом в 2019 году, состоит из десяти сборников стихов, опубликованных в период с 1973 по 2014 год.На своих 727 страницах поэт размышляет главным образом о трех навязчивых идеях. Есть его прошлое, которое означает, главным образом, его детство в восточном Теннесси и западной части Северной Каролины, а также время, которое он провел в Италии, когда ему было немного за двадцать.
Есть также его тоска по Богу, в которого, по его словам, он больше не верит. Третья навязчивая идея отличается: ее объект существует в повседневном мире и в настоящем времени и виден перед ним, когда он пишет. Это пейзаж. Легко представить, что мы уже знаем этого поэта, который размышляет о Боге, об уходящем прошлом и пейзаже.Таких поэтов должно быть бесчисленное множество в каждом веке, в каждой стране. Но это не та история, которую рассказывает Oblivion Banjo . Когда Райт говорит о Боге, кажется, он изо всех сил старается не звучать слишком по-викториански и мрачно, а когда он пишет о прошлом, он часто не способен очаровать даже самого себя, но когда он пишет о пейзаже, он звучит как никто другой. Это шипы лимонного дерева с стеблями палочек, и птицы, поющие атональный ряд, несинкопированный от дерева к дереву, и фигуры облаков, шагающие вперед, как сны, ожидающие своих мечтателей, и кизил, наэлектризованный и освещенный изнутри апрельским поздним светом и дневным светом. что немного качается на своих зеленых краях, которые требуют его самого замысловатого и оригинального языка.
Редко Бог. Очень редко прошлое. «Мы все поднимаемся, если вообще поднимаемся, к тому, что нас влечет», — говорит Райт в своем стихотворении «Жизнь художников». Его стихи о пейзаже богаче, интереснее, лучше , чем стихи о Боге или прошлом, и они богаче отчасти потому, что он сделал все возможное, чтобы приспособить две другие свои навязчивые идеи в своих стихах о пейзаже. Совершение этого открытия является скрытым повествованием Oblivion Banjo.
Чарльз Райт родился в Пиквик-Дам, штат Теннесси, в 1935 году и в 1955 году окончил Дэвидсон-колледж со степенью по истории.С 1957 по 1961 год он служил в разведывательном корпусе армии США, дислоцированном в Вероне, Италия. По возвращении он получил степень магистра в Университете Айовы в 1963 году, где также посещал Писательскую мастерскую. Он преподавал в Центре творческого письма Калифорнийского университета в Ирвине с 1966 по 1983 год. В 1983 году он получил Национальную книжную премию за «Музыка кантри: избранные ранние стихи », а в 1998 году он получил Пулитцеровскую премию за «Черный зодиак».
Принят на работу в Университет Вирджинии в Шарлоттсвилле в 1983 году, вышел на пенсию в 2010 году.Он был поэтом-лауреатом США с 2014 по 2015 год.
Пейзажи, которые описывает Райт, более локальны, чем пейзажи в стихах большинства других поэтов. Читатели близко знакомятся с задним двором его дома в Шарлотсвилле. Есть две сливы, эвкалипт, яблоня, лимонное дерево, дуб, драконий клен, белая сосна, болиголов, кизил, магнолия, ложная яблоня, куст крепового мирта. , карликовый сад, «глубоко на дне вещей», полукруг туи.С двух сторон высокая живая изгородь из бирючины. Есть «полоска наклонного газона». У Райта также есть, как мы узнаем из его стихов, хижина в Трое, штат Монтана, и там двор больше. За пределами хижины летучие мыши, большие голубые цапли и лоси. Упоминаются два луга. Есть тамараки и скрученные сосны. Он имеет в виду два ручья. Есть баллон с пропаном. Койоты прячутся и прыгают. Он может видеть гору Карибу со своего стула. Читатель может подумать, что пейзаж Монтаны совсем не похож на пейзаж Шарлотсвилля, но это не так.
Для Райта это , просто . Как сказал Райт Дэниелу Кроссу Тернеру в интервью 2003 года: «В памяти все мои пейзажи одинаковы. Да и на самом деле, если подумать. Оба пейзажа одинаковые. Они оба на заднем дворе. Тот же поэт проводит свою жизнь, размышляя о них.
Слово «пейзаж» звучит достаточно важно, но слова «задний двор» звучат тривиально. А. Р. Аммонс, южный поэт, на которого иногда похож Райт, написал в своем стихотворении «Круги»: «Я не могу решить, являются ли / вещи на заднем дворе / центральными или неуместными.Райту все равно: он не хочет быть в центре внимания или иметь отношение к делу: если все это просто «вещи на заднем дворе», все в порядке. И как Райт может быть релевантным ? Актуально для публики? Аммонс в стихотворении «Hibernaculum» писал: «Публика, мне нечего тебе сказать, нечего: кроме / посмотри на гусеницу под этим пучком травы: она / нечеткая: посмотри на закат: он красочный. ” Это как Райт.
Итак, он сидит в кресле, размышляя о своих навязчивых идеях.
Сначала есть прошлое.У Райта нет особого дара запоминать это, как он сам признает. Никакие непроизвольные воспоминания не нахлынут на него неожиданно, а произвольные могут показаться немного скудными. Запахи, которые часто вызывают воспоминания у других людей, кажется, не делают этого для Райта. Однако в интервью 1998 года Роберту Завацки Райт сказал, что то, чего он жаждет, — это не воспоминания, а память . Кольридж написал в своих записных книжках, что он хотел бы «продолжать мечтать, визуально и звуково представляя все Милтона Потерянный рай .Эта идея «продолжающегося сна» звучит очень привлекательно: «Потерянный рай» вновь обретен. Вот что Райт имеет в виду под памятью. К сожалению, он помнит далеко не «все» и, вдобавок к несчастью, его снедает ностальгия. Эрик Пэнки в своей книге «Остатки : заметки, ответы и эссе, » напоминает своим читателям, что «ностальгия поражает как хороших, так и плохих воспоминаний». Однако это может быть более жестоким несчастьем для людей, которые плохо запоминают.
Джон Эшбери в своей поэме в прозе «Система» обновляет фантазию Кольриджа, написав о желании «дорожить каждым мгновением прошлого, получать от него такое же волнение, какое получаешь от просмотра каждого мгновения старого фильма.Идея «каждого момента» тоже кажется очень привлекательной. Райт тоже обращается к идее прошлого как фильма. В своем стихотворении «Итальянские дни» он пишет: «Переход к Ферраре», а далее на странице он пишет: «Переход к Вероне». Но, несмотря на всю свою браваду, он похож на монтажера, который не имеет «каждый момент», а пытается извлечь максимум из того, что у него есть. Конечно, люди с ошибочной памятью могут возвращаться в прошлое сколько угодно раз, но они не могут оставаться там надолго. Почему бы и нет? Почему не могут запомнить? Они знают, что прошлое произошло .Они, как и Райт, висят на стене фотографии в рамках. И сувениры, которые так легко могли бы вспомнить прошлое, будь у них разум. Несмотря на все хорошее, что они делают, они вполне могут быть безделушками, купленными на месте и недавно купленными.
Это не то же самое, что пытаться вспомнить травмирующие события. Просто хочется вспомнить Италию конца пятидесятых. Почему это так сложно?
Уоллес Стивенс в своем стихотворении «Повторения молодого капитана» сверхъестественным образом напоминает о напряженности и настойчивости отношений Райта со своим прошлым в Италии.«Это было реально. Это было что-то заморское/ То, что я помнил, что-то, что я помнил/ Заморское, что стояло во внешнем мире. // Это было реально. Это было не сейчас». В одном или двух своих стихотворениях об Италии Райт упоминает свое собственное имя, как бы для того, чтобы установить для протокола, что он действительно был там, в этом внешнем мире. Его стихотворение «Автопортрет» начинается фразой «Чарльз на Тревизане». А двумя строками позже он пишет: «Карл на Тровазо». Но посмотрите, как быстро строфа превращается в пейзаж : «Держа страницы брошенной книги, лодка медового цвета, / Под ветвями сосен, вода на восток течет.Уоллес Стивенс, чтобы вернуться к нему, предлагает этот афоризм : «Жизнь — это дело людей, а не мест.
Но для меня жизнь — это дело мест, и в этом беда». Это, конечно, беда , теперь , но, может быть, в Италии, когда Райт был молодым человеком, жизнь тоже была делом людей? Он думает, что это могло быть; он надеется, что это было. В своем стихотворении «Bar Giamaica, 1959-60» он вспоминает имена своих друзей того времени. «Грейс – фокус, кончики ее распущенных волос / Как огонь спички в контровом свете, / Ее руки в «Вот церковь…» Она смотрит на Уго Муласа, / Который смотрит на нас.// Ингрид записывает все это, поднимает взгляд и пристально смотрит.// Это все еще не ясно. // Я смотрю на Грейс, а Гольдштейн, Борсук и Дик Венеция / Смотрят на меня. Йола продолжает читать свою книгу. // Остаются остальные: Сьюзан, Елена и Карл Гласс. / И Торп, и Шиммель, и Джим Гейтс, / И Хобарт, и Шнеман / Однажды днем в Милане поздней весной». Если бы имена были такими же, как люди, прошлое Райта, без сомнения, было бы делом людей. На самом деле, мы узнаем о людях, о тех, кто занимается какой-либо деятельностью, или об «остальных» не намного больше, чем их имена; они увековечены, но никогда не получили жизни.
Райт разрешает сцену, которая не вызвала никакого напряжения и не нуждается в разрешении, ссылаясь на время суток, место и время года. Однажды днем в Милане поздней весной. Стоит отметить историю только что процитированного стихотворения. Райт сказал Эндрю Завацки в том же интервью: «Я использовал снимок итальянского фотографа по имени Уго Мулас, он называется Bar Giamaica, 1953–1954 гг., это бар в Милане, в который я ходил в 1959 и 1960 годах, и я поставил моих людей в позиции, в которых он поставил своих людей в той же сцене.Фотография помогла Райту создать сцену, которую другой поэт мог бы запомнить и без нее. В своем стихотворении «Потерянные тела» Райт снова пытается вызвать особый динамизм и волшебство своих друзей в Италии — но ему приходится признать правду. «Больше всего я помню один сад за городом Гарда / Между краем озера и дорогой: / Он был похож на кукурузу и бобы, а также кабачки и финоккио». Дело в том, что, как он говорит в своей поэме «Южный Крест», «пейзаж всегда был лучшей частью.
Пейзаж всегда надежен, готов вмешаться и спасти стихотворение, которое из лучших побуждений было о людях.
Райт никогда не даёт нам забыть о своих проблемах с памятью. Большая часть «Южного Креста», 16-страничного стихотворения, написанного, когда Райту было за сорок, посвящена его трудностям с запоминанием настолько полно, насколько он этого хочет. Иногда, может быть, чтобы утешить себя, он воображает, что это неудача, которую разделяют все — как, в той или иной степени, почти все. Мы никогда не можем вспомнить достаточно, говорит он: «Внутри нас есть инаковость / Мы никогда не касаемся, / Как бы далеко ни тянулись наши руки./ Это прошлое, с его красивой внешностью и В любое время, в любом месте …/ Наши молитвы обращены к нему, наши руки обращены к нему / Год за годом / Но кто может помнить достаточно?» Любопытно, что он может говорить о прошлом так, как если бы он говорил о Боге: Наши молитвы обращены к нему, наши руки обращены к нему. И прошлое, и Бог могут быть определены как «инаковость внутри нас».
На самом деле память Райта о прошлом и его память о Боге похожи в том, как они дразнят его проблесками. В своем стихотворении «Посвящение Марку Ротко» Райт говорит о «полях памяти и преданности.Но имена, лица, события и действия исчезают из его памяти, а религиозная преданность кажется нечестной, поскольку он считает, что больше не верит в Бога. Так много памяти и преданности. Райту остались только поля, а значит, пейзажи, а значит, и дворы в Вирджинии и Монтане.
Это не просто годы в Италии. Есть также детские и юношеские годы Райта. Проблема здесь, как он знает, в том, что даже если у него и была хорошая память, он не очень хороший рассказчик.Он, возможно, надеялся, что Италия конца 1950-х годов была достаточно увлекательной, чтобы ее можно было вызвать в памяти географическими названиями, именами людей, итальянскими фразами и итальянской атмосферой и надеяться, что читатель, вспоминая фильмы Феллини и Антониони, каким-то образом почувствует, что интригующие истории было сказано.
А если нет, то тоже нормально. Италия пятидесятых годов была гламурным местом и временем. Но детство на американском Юге отличается. Рассказов ждут не в последнюю очередь читатели, ожидающие, что каждый «региональный поэт» — рассказчик.Таких читателей не обманешь. Райт сказал Дж. Д. Макклатчи в интервью 1991 года, что «я вырос в очень сельской, неблагополучной, бедной — очень бедной — части страны». Звучит потенциально убедительно, но Райт никогда не оживляет лишения и бедность в рассказах. И снова он знает проблему и откровенно говорит о ней. «Я единственный южанин, которого я знаю, — говорит он Макклатчи, — который не может рассказать историю». Он продолжает. «Никто в моей семье не рассказывал истории — никогда — в моей жизни. Я никогда не помню, чтобы мой отец рассказывал хоть одну историю — или когда-либо — или моя мать или моя бабушка, с обеих сторон.Никто не рассказывал историй, поэтому, наверное, я не могу их рассказать. Я не привык слушать рассказы». Райт знает, что есть люди (и не только на Юге), жизнь которых, кажется, автоматически организуется в один прекрасный рассказываемый анекдот за другим, чьи анекдоты дополняются романными подробностями.
Персонажей предостаточно, каждый со сложной мотивацией. Следим за сюжетом и рисуем сцены. Мощное ощущение атмосферы. Все это в анекдоте. Представьте, что они могли бы сделать с историей.Как они это делают, эти люди? Их истории, как говорит Райт в своем стихотворении «Маленькая Нога», такие «восхитительно медленные и затянутые». С другой стороны, у людей с ошибочной памятью, помимо нескольких историй, которыми можно пообедать, есть лишь большое или малое количество коротких последовательностей, а иногда даже не последовательностей. Однако всегда существует ужасная возможность: в тот день могла произойти история, не короткий эпизод, а реальная история, восхитительно медленная и затянутая, которую мог бы рассказать кто-то еще, кто был там.Но человек, у которого есть только короткая последовательность (если она есть), не обращал на это должного внимания. Сэмюэл Беккет в «Текстах ни за что 7» описывает состояние внимания Райта в тот день: слишком.” Вероятно, Райт смотрел на кусты, деревья и облака, на атмосферу.
Конечно, некоторые истории связаны с расстраивающими или травмирующими инцидентами. Многие поэты специализируются на таких случаях.Не Райт. Есть истории, которые Райт отчаянно хочет запомнить, и истории, которые он на самом деле не запоминает. Когда его воспоминания болезненны, он неохотный рассказчик. Пытливые читатели получают все его плохие воспоминания, например, в сильно усеченном виде в одном очень раннем длинном стихотворении «Татуировки», и Райт никогда впоследствии не возвращается к большинству из них. Пронумерованные строфы этого стихотворения мало что дают, а соответствующие примечания в конце стихотворения, предназначенные для объяснения воспоминаний, дают еще меньше.Райт будет доверять нам как можно меньше. Вот образец некоторых заметок, каждая целиком: 2. «Смерть моего отца. 5. Аколит; обморок у алтаря, Кингспорт, Теннесси. 6. Заражение крови; галлюцинация; Хивасси, Северная Каролина. 9. «Временная евангельская уверенность; Школа Христа, Арден, Северная Каролина.
11. Автомобильная авария; больница, Балтимор, Мэриленд. Примечание 15 объясняет строфу 15 th . «День похорон моей матери в Теннесси». Читатель может остановиться на строфе 13 th , в которой дается довольно подробное, но очень усеченное описание сексуальных домогательств.Обратившись к записке 13 th , читатель найдет следующее: «Дворник; детский сад.” (Слова, которые соперничают с рассказом Гумберта Гумберта о смерти его матери в Лолита- — «пикник, молния» — для сжатия.) Разве когда-нибудь исповедальная поэзия была такой небрежной? О других своих воспоминаниях Райт мало что может сказать. Здесь он не будет.
Большинство людей любят вспоминать, если воспоминания приятны, и в целом они довольствуются тем, что вспоминают столько, сколько могут. Если они не могут вспомнить, это не имеет большого значения.Они не могут запомнить всего . Почему для Райта так важно иметь «продолжающийся сон» о своем прошлом? Прежде всего, он хочет снова стать молодым, быть юношей, безоговорочно верящим в Бога, а затем молодым лейтенантом, который думает, что будущее будет столь же полно возможностей, как и настоящее.
Нет ничего лучше, чем жить не здесь и сейчас, а в том, что Беккет в «Текстах ни для чего 9» называет «здесь и тогда». Но читатель может подозревать другую причину, по которой Райт хочет все прошлое.Что такое Райт, что есть кто-либо без ясной и полной памяти? Некоторым все равно, но некоторым все равно. Без ясной и полной памяти он в лучшем случае фрагмент, а какую поэзию может написать фрагмент? Фрагменты может быть, едва ли. Читатель получает слово «фрагмент» от Кафки, который описывает катастрофу ошибочной памяти в одной из своих «Записных книжек». «Слабость памяти на детали и ход собственного постижения мира — очень плохой признак. Только фрагменты целого. Как ты собираешься даже прикоснуться к величайшей задаче, как ты собираешься даже ощутить ее близость, даже мечтать о ее существовании, даже молить о ее мечте, осмеливаешься выучить буквы мольбы, если ты не можешь собраться таким образом? что, когда наступает решающий момент, вы держите в руках всю себя, собранную в кулак.Кому не (раз представилась возможность ) хотеть держать в руках тотальность самого себя? И почему человек , а не должен удерживать эту тотальность? Это принадлежит этому человеку.
«Я есть мое прошлое, у меня его нет; Я есть это», — пишет Сартр в « Бытие и ничто». Прошлое — это Райт. У него есть на это претензии. Почему он, прожив столько лет добросовестно, должен стать лишь осколком целого? Если бы только кто-нибудь рассказал ему — напомнил ему — обо всем, что произошло.Живой сувенир. С умом. Но его родители мертвы. Трейси К. Смит в своем стихотворении «Зона, запрещенная для полетов» спрашивает: «Что сказала бы ваша жизнь, если бы она могла говорить?»
Читатель, читая поэзию Вордсворта, может ожидать, что в этот момент он расскажет о вознаграждении. И есть вознаграждение за Райта: здесь, задний двор, место, где он сейчас. В своем стихотворении «После прочтения «Тао Цзиин» я блуждаю без привязи по низкой траве», он пишет: «Я стою внутри слова здесь, , как это слово стоит в своем предложении, / Без тени, наполовину в своей тарелке. .Фраза «наполовину непринужденно» скрупулезно честна и показательна; читатель слышит в ней уныние и надежду одновременно.
Полная надежды заставляет Райта начать думать не только о слове здесь , но и о слове сейчас , настоящем моменте. Хотя «сейчас» становится для него решающим словом, оно не требует особого языка или тона голоса. О нем можно говорить вскользь, не прибегая к языку, подобному Т. С. Элиоту, чья фраза «Время настоящее и время прошедшее» из его стихотворения «Четыре квартета » может быть произнесена только суровыми замогильными тонами.Райт не такой. Он хочет быть как можно более «беспристрастным». Дни недели начинают входить в стихи. Он сообщает нам не только какое сейчас время года, но и какой месяц. Он даже рассказывает нам истории о месяцах. Март, апрель, май — это повествование: в нем есть моменты неизвестности, удивления; у него есть большие и маленькие открытия; у него есть сюжеты; это, конечно, щедро с атмосферными деталями. И это неотразимое . В любом случае это управляемо. (Возможно, только лирический поэт счел бы это повествованием.) Райт также рассказывает истории о ближайшем прошлом.
Декабрь, январь, февраль. Вероятно, он благодарен за то, что имеет под рукой такое недавнее прошлое, что нет возможности предаться ностальгии и страдать от неполной памяти. Лучше короткое прошлое, чем длинное. Тем не менее предыдущую зиму он вспоминает скупо — потому что настоящее, проще говоря, лучше прошлого, даже непосредственного прошлого. Так сказал Шопенгауэр во втором томе « Parerga and Paralipomena ». «То, что было , уже не было , есть ; оно так же мало существует, как и то, что никогда не было .Но все, что есть , в следующий момент стало . Таким образом, самое незначительное настоящее имеет перед самым значительным прошлым преимущество действительности, а это означает, что первое относится ко второму как нечто к ничто». Настоящее имеет преимущество актуальности. Настоящее — это то, где все находится в данный момент. Там все изобилие. Райт начинает рассказывать нам в своих стихах, который сейчас час. Но он только «наполовину спокоен», потому что прошлое все еще есть — он не может так легко от него отмахнуться.
Шопенгауэр сказал, что настоящее лучше прошлого, но, возможно, он ошибался.
2
И есть Бог, с которым нужно иметь дело. Ницше (и шестнадцатилетний Чарльз Райт) говорили, что Бог мертв, но, возможно, они оба были неправы. В любом случае, Бог никуда не уходит. Читатель может подумать, что хочет, чтобы остался. Похоже, он делает все возможное, чтобы его упомянули в стихах Райта. Фрэнсис Томпсон в известном викторианском стихотворении сравнил Бога с Небесной гончей.Это звучит как Бог Райта. На сто лет старше, он по-прежнему неутомим. Он не хочет, чтобы его просто упоминали, он хочет быть единственной темой стихов. Райт, по мнению Бога, должен писать стихи, в которых поэт говорит, что верит в него, как он это делал в возрасте от шести до шестнадцати лет. Бог не хочет, чтобы Райт звучал мрачно или викториански, но хочет, чтобы его беспрекословная вера выражалась современным языком, если это возможно. Бог также хочет, чтобы Райт использовал в описании себя столько же описательных подробностей, сколько он использует, когда пишет о деревьях и птицах.
Боже, конечно, нельзя описать, ни подробно, ни вообще. А апофатические образы мгновенно утомляют. Но этого, кажется, хочет Бог. Или так размышляет читатель Oblivion Banjo .
Райт защищается (несколько нерешительно) от Бога. В своем стихотворении «Малое искусство самообороны» он обращается к Богу как к «призраку, который над моим маленьким миром / Парил». Но он не просто парит, конечно. Он более активен, чем это. На Бога возлагаются большие надежды — и он прав, потому что Райт позволяет себе искушаться, по крайней мере, до такой степени, что пытается писать о Боге современным языком, что часто означает, к несчастью для Бога, иронический язык.Это одно из второстепенных искусств самообороны Райта. Чего Бог, похоже, не понимает, так это того, что Райт на самом деле хочет писать о пейзаже, а не о Боге. Пейзаж виден, он прямо перед ним, это часть реального мира, и когда он смотрит на него, он пишет оригинальные и неординарные стихи. Бог, с другой стороны, невидим и не является частью реального мира, так называемого, и он не вдохновляет Райта таким же образом.
Кроме того, опасно слишком много писать о Боге. Фрэнсис Томпсон сказал в своем стихотворении «Небесная гончая», что он «испытывал сильный страх, / Что, имея Его, у меня не должно быть ничего кроме меня.Этот страх имеет смысл для кого-то, кого преследует Гончая Небес, как это было с Томпсоном и Райтом. Потому что Бог, вероятно, не хотел бы, чтобы Райт писал о природе в своей обычной непредсказуемой и буйной манере. То есть Райт мог бы продолжать писать о природе, но от него ожидали бы, что он каждый раз будет находить там Бога. Раньше считалось, что писать о природе всего было писать о Боге. Что такое природа, как не Бог, спрашивали люди. Райт не хочет каждый раз видеть Бога на своем заднем дворе.Если он увидит его, хорошо, но он его не увидит, на самом деле нет. Если что-то во дворе напомнит ему о Боге, он упомянет его и помедитирует на него, но это все. Это как роман Грэма Грина или Эвелин Во. Это тупик, страница за страницей, даже если они оба слишком стесняются друг друга, чтобы назвать это единым целым.
Ожидая безошибочного, недвусмысленного зова друг друга, они остаются такими, какими были, Агностиком и Богом своей юности.
Чтобы выйти из тупика, Бог пытается пойти на компромисс.Вероятно, он предпочел бы провести всю операцию в форме внутреннего инаковости, но этот поэт странно вложен в реальный мир. Если Бог должен появиться в реальном мире, что ж, он может это сделать, вроде как. Например, он может почти раскрыть себя как облако или почти проявить себя как ветерок. Дело в том, что если он может предположить свое присутствие в пейзаже, он может попасть в стихи, а если он попадет в стихи, то это потому, что Райт — это , допускающий (хотя и не обязательно приветствующий) его.В своем стихотворении «Другая сторона реки» Райт говорит: «Нечто бесконечное позади всего появляется, а затем исчезает». В своей поэме из Монтаны «Невидимый пейзаж» он пишет: «Бог — это ловкость рук в кипрее». Бог слышен в стихотворении «Журнал истинных признаний» как «что-то, чего я не вижу / Но слышу случайные роковые шорохи».
Его снова слышно, и громче, в стихотворении «Буйволиная йога». Райт говорит: «Призрак Бога стучит один раз в окно мира, затем снова стучит / И тащит свои цепи через вечнозеленые растения.”
Прошлое теми же методами пытается проникнуть в стихи. И снова Райт впускает его. «Как похожи облака на прошлое», — говорит Райт в своем стихотворении «Apologia Pro Vita Sua». А в своем стихотворении «Черный зодиак» Райт наблюдает, как его воспоминания оседают на садовой мебели на заднем дворе. Подобно Богу, прошлое пытается запутаться в облаках и запутаться в деревьях, кустах, листве и живых изгородях на заднем дворе Райта. Читателю может показаться, что незабытый Бог и почти забытое прошлое, если бы они могли, распространились бы, как кудзу, по стихотворениям о пейзажах — иногда кажется, что так оно и есть.В его стихотворении «Вспоминая Спелло, сидящего снаружи в саду Прамполини» мы читаем строки: «Нет слова для времени, нет слова для Бога, пейзаж существует вне каждого. / Но остается, неизлечимая боль, и то, и другое».
Прошлое (здесь «время») и Бог гарантируют, что пейзаж останется и тем, и другим.
Бог не сдается. Он неутомим. Кроме того, поэт употребил выражение «неизлечимая боль». Фраза «неизлечимая боль» применима и к прошлому, но прошлое постепенно и неуверенно отказывается от поэта.Райт какое-то время настаивает на давно минувших днях. Прежде чем он выдохнется, он пишет стихи о старшей школе, а также стихотворение под названием «Дни в колледже». Но, как начинает подозревать Райт, его стихи о своих воспоминаниях не очень запоминаются . Между тем, каждый день увеличивается дистанция между поэтом и прошлым. И, конечно же, его память не улучшается с возрастом. Может быть, пришло время поэту и прошлому расстаться. Райт все реже и реже начинает упоминать прошлое.В интервью 1999 года Эрнесту Суаресу и Эми Вернер Райт говорит: «С возрастом я обнаруживаю, что не так много пишу о памяти. Или я пишу о памяти иначе, т. е. о том, что память не так исчислима, как я когда-то думал. Он не такой вседающий, поддерживающий и питающий, как я когда-то думал».
Слово «питание» здесь, вероятно, происходит от обсуждения Вордсвортом памяти в Книге XI «Прелюдии ». Связь предполагает, что воспоминания Райта не являются “питательными”, как вордсвортовские отрезки времени.Им не хватает «явного превосходства» и «обновляющей добродетели». Не работает, поэтично. В своем стихотворении «Портрет художника на каменном проспекте» Райт говорит: «Ничто никогда не теряется, как я однажды сказал. Это было неправдой, / Теперь я знаю, что прошлое спрятано / Невозможно вспомнить или восстановить, независимо от наших желаний или нашего усердия. / Все, что ушло, ушло». Иногда он пишет так, как будто на самом деле не против забвения. «Даже хорошо помнить, — пишет он в своем стихотворении «Apologia Pro Vita Sua», — не так хорошо, как вообще не помнить.Тон Райта становится все более и более беспечным, когда он пишет о провалах памяти, как долговременной, так и кратковременной. Одно стихотворение начинается так: «Как только я сел, я забыл, что хотел сказать».
Кафка писал о том, как ужасно иметь плохую память, но Кафка мог ошибаться. В своем стихотворении «Южный Крест» Райт пробует эту жизнерадостную идею: «Нас определяет то, что мы забываем». Но его неспособность вспомнить не влияет на его отношения с Богом, если они таковы. Все, что ушло, ушло, но Бог отказывается идти.Читатель не может его винить. Сколько других современных поэтов вообще упоминают Бога?
3
Все, что ушло, ушло. Заявление звучит необычно торжественно и холодно. Это не обычный тон Райта. Он вообще не звучит холодно в своих стихах, как, скажем, Элиот в « Four Quartets ». Вместо этого Райт кажется в стихах сдержанным, нежным, «вежливым», по словам одного интервьюера. У него есть достоинства, которые можно было бы приписать отцу-пустыннику четвертого века, который любезно принимал бы посетителей, если бы они у него были.Йейтс в своем стихотворении «Шпора» писал: «Вы считаете ужасным, что похоть и ярость / Должны танцевать внимание на моей старости.
/ Они не были такой чумой, когда я был молод; / Что еще у меня есть, чтобы подтолкнуть меня к песне?» Райт настолько далек от поэта похоти и гнева, насколько это можно себе представить. На самом деле ему удается избегать многих клише, связанных со стареющими поэтами. Чтобы сравнить его с поэтом, более близким ему по времени и географии, чем Йейтс, вот начало стихотворения Роберта Пенна Уоррена «Водитель, водитель.» «Водитель, водитель, поторопитесь — / Да, водитель, послушайте, Я / Должен изменить адрес, я хочу пойти в // Место, где нет ничего прежнего. / Мои кишки полны химуса и хилуса, Времени и желчи, моя голова / видений, я даже не знаю, для чего поджелудочная железа, для чего / Драйвер, водитель, это для чего? Скажи мне, водитель, скажи мне правду. Райт никогда не паникует и не раздражается, как покойный Уоррен. И при этом он не очаровательно вздорный или очаровательно резкий в своих стихах, как Роберт Фрост и Марианна Мур в их более поздние годы.Можно представить, что Райт «хрипит от молчания», если позаимствовать фразу из записных книжек Ретке.
Или, говоря словами самого Райта, «бессмысленным голосом». (В стихотворении «Североамериканский медведь» он называет себя «шестидесятидвухлетним, хриплоголосым, склонным к ночи человеком».)
Если Райт обычно не звучит холодно в своих стихах, он обычно не звучит и тепло. Конечно, в его стихах нет элементов, к которым другие люди обращаются за теплотой. Например, в Oblivion Banjo почти ничего о детях или жизни в помещении нет.Здесь, в стихотворении 2002 года «Тело и душа», Райт говорит единственное, что он должен сказать и (в книге из 727 страниц) о напряженной семейной жизни в настоящем: «Кто-то в другой части комнаты встает и устраивает вещи.” Есть или детей. Он слышит смех их игр из дальних дворов, но дети в этих стихах, вероятно, украдены из Четырех квартетов. Он рассказывает нам, что ему приснился обед в монастыре, где «подавались жареные дети.
Значит, его тон не холодный и не теплый. То, что это такое, часто бывает странным, как предполагает ссылка на жареных детей.
(Это был сон, правда, но он изложил его в стихотворении.) Одиночество делает людей странными, а поэты странными с самого начала. Одиночество делает Райта достаточно странным, чтобы сказать в своем стихотворении «Disjecta Membra» (достаточно странное название): «Я постоянно думаю о пейзаже» и достаточно странным, чтобы сказать в своем стихотворении «Беспризорные абзацы февраля, года Крысы». (еще более своеобразное название), этот пейзаж «вне нас, но мы сами.В том же стихотворении он говорит нам, что «отбросы абсолюта медленно просеиваются в мою кровь». Как и Эмили Дикинсон, которой Райт очень восхищается, он любит говорить в своих стихах вещи, на которые было бы очень трудно ответить, если бы он сказал их вам. Странность вызвана не только одиночеством. Слишком сильная концентрация на видимом мире и на собственных мыслях иногда делает его странным — больше, чем обычно. Одно мгновение он находится в этом мире; следующий он в другом. В течение сорока лет у него были мигрени (о которых он вспоминает в своем стихотворении «Apologia Pro Vita Sua»: «Строгие ауры и желтые пятна, зеленый экран и туннельное зрение, / Медленная рябь потустороннего»), но потусторонность пробуждалась во многих его стихи не из тех, что сопровождают мигрень.
Это другое. Он больше похож на поэта, чем на страдающего мигренью. Когда он переключает миры, Райт приносит с собой все: все становится потусторонним. И всех : его соседа, например. В своем стихотворении «Журнал года Быка» он пишет: «Сегодня, в середине ноября, в охристом послеполуденном свете, / Все потустороннее, мой сосед катит свои мусорные тележки к обочине». Его сосед, не подозревая (предполагает читатель) о том, что происходит, колеблется и смотрит вверх — там какой-то уклон света — прежде чем вернуться внутрь.
«Другой мир», подразумеваемый словом «потусторонний», для Райта — это мир стихов. Это мир, который он может посетить до того, как появится стихотворение, или после, или во время. Морис Бланшо в своем эссе «Пространство произведения и его спрос» пишет, что искусство берет свое начало не в этом мире и «не в ином мире, а в ином из всех миров». Туда и направляется Райт. (Однако это очень близко к духовному миру, близость, вероятно, не ускользает от Бога.) А.
Р. Аммонс, источник беспечной фразы «вещи на заднем дворе», — еще один поэт потустороннего.Вот несколько фраз из стихотворения Аммонса под названием «Он держал радикальный свет». Он держал радикальный свет как музыку в своем черепе. Реальность не имела большого значения в его трансцендентности. Запрокинув голову, работая ртом, борясь сказать, оторваться от высокого невообразимого крюка: выпущенный, спрятанный от звезд, он ел, рыгал, говорил, что он как любой из нас, требовал, чтобы он был как любой из нас. Аммонс в своих стихах может быть похож на любого из нас, но, как и Райт в его стихах, у него бывают моменты, когда он не такой.Если бы Райт (Райт в стихах) увидел, что вы приближаетесь к нему — скажем, вы были соседом, катившим мусорные тележки к обочине в тот ноябрьский день, — он мог бы сказать, как он это делает в своем стихотворении «Североамериканский медведь»: это окончательное одиночество, которого я еще не достиг». И вы можете задаться вопросом: как будет выглядеть , что ?
4
В своем стихотворении «Disjecta Membra» Райт использует фразу «безлюдный ландшафт», возможно, перекликающуюся с фразой «безлюдное королевство» из рассказа Сэмюэля Беккета «Первая любовь».
Читатель может задаться вопросом: почему ландшафт такой безлюдный? Раньше были люди, вроде как, в Италии. И в старшей школе. Частично там нет людей, потому что действие многих стихов происходит на заднем дворе Райта, который до сих пор в стихах не был местом для посиделок. В интервью 1998 года Эрнесту Суаресу и Эми Вернер Райт говорит: «Это правда, что в моих стихах нет людей. Недавно умер замечательный фотограф по имени Йозеф Судек. У него была только одна рука, левая рука, и у него была эта большая стоячая камера.И кто-то однажды сказал ему, что на твоих картинах всегда пейзажи, или церкви, или натюрморты. Почему никогда нет людей, и он сказал, ну, когда я начинаю, там всегда есть люди, но к тому времени, когда я все готовлю и делаю снимок, они все ушли, и это как-то так. Я чувствую. Люди вроде бы есть, но к тому времени, когда я прохожу через все, люди уходят, а проблемы остаются». Райт с удовольствием рассказывает в своих стихах о том, что он не народный человек.Он сказал Мириам Марти Кларк и Майклу МакФи в интервью 1988 года: «Единственный раз, когда я пытался сделать что-то, что предложил критик, был после первой длинной статьи Хелен Вендлер о моей работе.
Она сказала, что было бы неплохо, если бы в стихах были люди, поэтому я попытался, особенно в «Другая сторона реки » (1984). Но потом я также увидел, что это не было моим основным интересом. Я действительно слушал и делал это, и я должен сказать, что из-за этого это, вероятно, самая доступная для меня книга. Я понимаю это.Не то чтобы я пытался быть извращенным, не продолжая это. Это просто не мой мотив».
Люди ушли, а заботы остались . Есть атмосфера людей, или была. Райт не мизантроп. Уолт Уитмен, сплетничая с Энн Гилкрист о Торо, сказал: «Я не думаю, что его заставила жить в деревне не столько любовь к лесам, ручьям и холмам, сколько болезненная неприязнь к человечеству». (О собственной любви Уитмена к лесам, ручьям и холмам можно сказать еще много.) Райт не проявляет болезненной неприязни или презрения к людям. Просто, как он говорит в прекрасном названии «Поэма почти полностью в моей собственной манере», «быть отделенным, быть отделенным, значит снова быть целым».
Он подобен Рильке, написавшему в письме в 1912 году: «Люди всегда будут для меня ложным путем». Тем не менее, хотя Райту необходимо как можно больше быть одному, он все же испытывает одиночество или, как он это называет, «одиночество» — и это может быть вызвано тоской по другим людям, хотя, скорее, это тоска по людям в прошлое, многие из них, как, в частности, его мать, давно умерли.Но Райт, каким бы одиноким он ни чувствовал себя иногда, не откажется от своего одиночества. Он упрям. В стихотворении «Подпись» он пишет: «Не жди с кизила снегопада. / Живи, как огромная скала, покрытая мхом, / Наполовину укоренившаяся под землей и ни о ком не беспокоящаяся». Тем не менее, у него есть чувство юмора по поводу его жажды одиночества. В своей поэме «Проходя утро под светлейшим» он рассказывает нам о Гераклите Безвестном: «Не в силах принять «полную ясность» своего ближнего, / Он ушел в горы и ел травы и дикую зелень.И он сказал Эндрю Завацки в интервью в 1998 году: «В своей фантастической жизни я мечтал о том, чтобы идеальное уединение было лучшим способом думать и писать о том, о чем думали.
По мере взросления это становится все менее и менее привлекательным вариантом и все более и более возможной необходимостью. Всякий раз, когда это становится возможной необходимостью, а не выбором, что-либо начинает понемногу терять свой блеск. Теперь я хочу стать тем, кем однажды назвал себя Джон Эшбери, «известным отшельником в городе».Однако город был бы невыносим, если бы у него не было заднего двора, куда он мог бы вернуться. Он даже чувствует, как ни странно, что его любовь к одиночеству вознаграждается. В своем стихотворении «Маленькая Нога» он пишет: «Я любил и был любим в ответ одиночеством». Говорит, что ни о чем и ни о ком другом Oblivion Banjo .
Следует, однако, обратить внимание на группу людей, которые фигурируют в стихах, хотя, по правде говоря, они не совсем люди: это нелюди безлюдного ландшафта.Их почти человек: каждый из них, цитируя Беккета в его романе Неназываемое , «недалеко от человека, едва ли мужчина, достаточно человек, чтобы надеяться однажды им стать.
” В стихотворении из своего второго тома « Bloodlines » (1975) Райт заканчивает строфу строкой: «Мы стоим твердо, друг, мы стоим твердо». Ему нравится формула, и он использует ее на протяжении всего Oblivion Banjo , каждый раз меняя ее. Его «люди» множатся. Мы встречаемся — встречаемся, это слишком сильно сказано — брат, приятель, друг, мой друг, мужчина, мой мужчина, Незнакомец, Бакару, собака, Бадди, чувак, Джек, амиго, Джордж, ветрокрыл, дух ветра, Пилигрим, двоюродный брат, Хосс и Слик, среди прочих . (Ловкий — одно из любимых прилагательных Райта, и вдруг неожиданно это чье-то прозвище.) Райт не имеет в виду «читатель», когда использует эти имена. Мы настоящие люди, и его это мало интересует. Его больше интересуют «люди», которые достаточно индивидуальны, чтобы надеяться однажды им стать, те, кого зовут Бад, Пал, Амиго и Хосс. Они лучше, чем читатели стихов. Они вообще не читатели. Их прозвища предполагают тайную жизнь, выходящую за рамки созерцательной жизни, которой Райт, кажется, живет в своих стихах.
Эта тайная жизнь состоит из действий, веселья, чванства и самоуверенности. Они живые и предприимчивые, судя по их прозвищам; они ведут безрассудную жизнь на открытом воздухе. Судя по прозвищам, это мир, в котором доминируют мужчины. На самом деле там одни мужчины. Или, может быть, это один и тот же человек каждый раз? Не для того ли, чтобы облегчить то однообразие, которое Райт называет его множеством прозвищ? В следующий раз, когда появится Слик, его могут назвать Хосс. Или Слик может быть не тем же Сликом. Бесполезно спекулировать. Тем не менее, хотя каждому из них, Брату, Приятелю, Другу или Бакару, дается временная индивидуальность, он едва ли спасается от анонимности.Он остается кем-то, кем-то. Все-таки он , а не никто. Это правда, что у него никогда не было фамилии, как это делает Рамон Фернандес в стихотворении Уоллеса Стивенса «Идея порядка в Ки-Уэсте». Ученые потратили десятилетия, пытаясь выяснить, имел ли Стивенс в виду или Рамона Фернандеса, и если да, то почему.
Ни один ученый никогда не станет исследовать этих «людей». Не смогли бы и ученые, даже если бы захотели. Все-таки эти «люди» — не никто.
Их довольно много.Читатель может спросить: почему любой из них появляется более одного раза? Может, им нравится. Можно себе представить удовлетворение, когда тебя называют приятелем, приятелем, братом, амиго, Сликом или Хоссом. Вы не только не никто, вы (хоть и анонимный) конкретный типа человек, которого выделяют. Иногда опасно быть выделенным и названным, как мы видим, когда Антон Чигурх в книге Кормака Маккарти «Старикам здесь не место » обращается к человеку, которого он собирается убить своим парализующим болтом, как «френдо».Но бояться «людям» Райта нечего. На самом деле, быть одним из них — большая удача. Поэт дает вам имя, которое предлагает вам новый взгляд на себя. Это похоже на внезапное ощущение тепла и благополучия, которое испытывает человек определенного типа, когда официантка в закусочной называет его «дорогой».
Но вернемся к мужчинам : с вами разговаривают как мужчина с мужчиной. Существует, если можно так выразиться, мужская привязанность. Кто-то еще, кроме вас, считает вас «одним из грубиянов.«Это хорошо для морального духа. Жесткие, трезвые замечания нацелены на вас. Иногда разговор имеет резкий постапокалиптический привкус: «Когда мир исчезнет, амиго, / Кто-то должен взять на себя груз», — говорит Райт. Вы часть постапокалиптической ковбойской поэмы? Теперь поэт говорит что-то лестное вашему уму. «По прошествии времени, Хосс, так мало имеет значения / Что кто-либо пишет», — говорит Райт в своем стихотворении «Реликвии». Это приглашение к уверенности. Нет, сэр, это имеет значение , вы, наверное, готовитесь сказать.Но он ушел, и уже слишком поздно, и вы огорчены своей захудалостью и своей взаимозаменяемостью. На самом деле он назвал тебя Хоссом, когда тебя зовут Амиго. Это не правильно. (По крайней мере, он не называл тебя Фрейндо.) Сгорбившись, ты вырываешься из стихотворения.
Разговоры о бойкости, чванливости и самоуверенности были всего лишь выдуманной предысторией, глупым тщеславием. Ты никто.
Райт вообще пишет о «людях» вроде Хосса — при всем том, что быстро отбрасывает их — с большим сочувствием. Он не поэт с даром сочувствия к людям, как он признается в стихотворении, похожем на Луизу Глюк, «Входа нет.Но это его «людей». Он отвечает за них. В своем стихотворении «Журнал года Быка» он пишет, что «Разочарованные и дважды падшие, отпавшие / Станьте моим избирателем: те, кто умрет обратно / К великолепию и снова воскреснет / От боли и нежелание / их собственный пепел на их языках / Являются ли теми, кого я хотел бы быть среди / Призванных, пораженных Богом, оставленных своими старыми путями / И пораженных, стриженных и ослабленных ». И он воспевает их в своем стихотворении «Маленькая Нога.«Хвала забытым и забытым, / Хвала забытым и незамеченным». Он говорит о «Неудачи, нашего двухмерного помощника» в своем стихотворении «Apologia Pro Vita Sua».
Рильке тоже описывает таких людей в своем романе «Записные книжки Мальте Лауридс Бригге». Мальте, рассказчик, говорит , «Они то тут, то снова вдали, сидят, как свинцовые солдаты. Места, где их можно найти, несколько удалены, но ни в коем случае не скрыты. Кусты отступают, дорожка слегка огибает газон: вот они, а вокруг них столько прозрачного пространства, словно они стоят под стеклянным куполом.Вы могли бы принять их за задумчивых пешеходов, этих неприметных людей небольшого, во всех отношениях скромного телосложения». Мальте добавляет: «Дело не в том, что я хочу отличиться от них, когда я хожу в лучшей одежде, которая принадлежала мне с самого начала, и ставлю перед собой цель жить где-нибудь». Мальте чувствует, что легко может поделиться их положением и состоянием, если в Париже у него что-то пойдет не так. У Райта такой же страх, если дела на заднем дворе не сработают. Он не хочет быть неудачником, жить в условиях, в которых страдает его «народ».Однако есть состояние и похуже, которое Райт называет «Ничто».
К счастью, пока это не было постоянным состоянием.
5
Значит, неправда, что Райт не разговаривает с «людьми» в Oblivion Banjo . Он делает. Он также разговаривает с Богом. То есть молится, вроде. Почему Райт молится, даже если он не думает, что на самом деле верит? Может быть, это заставляет его чувствовать себя полностью (или, по крайней мере, немного больше) присутствующим перед самим собой, или оно собирает его, организует его, заставляет его мимолетно почувствовать, что тотальность самого себя собрана в его руках.Наверное, это напоминает ему его детство в церкви. Может быть, это похоже на воспоминание. Может быть, это кажется (на секунду) каким-то речевым актом. Следует отметить, что он молится только за себя. Заступнических молитв нет. Он не молится за Джека или Хосса. Их дело безнадежно.
Его молитвы должны быть неудовлетворительны для получателей. Трейси К. Смит описывает ситуацию в своем стихотворении «Оно и Ко», в котором Бог назван «Оно».
«Неубежденный нашим рвением, он непримирим.Молитвы Райта, как мы читаем в его стихах, не из тех, что умилостивили бы божество из-за отсутствия у поэта настоящей веры. Его молитвы, во-первых, всегда просительны. В раннем стихотворении «Станция Клинчфилд» Райт говорит: «Отец, посоветуй нам, просеять наши грехи». Консультировать? Просеять? Отец должен чувствовать, что что-то не так. Тем не менее, молитвы Райта к Господу полны уверенности. «Слушай, Господи, слушай», — говорит он в своем стихотворении «Жития святых». Но Господь не слушает таких слов, и через некоторое время Райт в основном перестает обращаться к нему, когда молится.(Вскоре он начинает использовать имя «Господь» в своих стихах так же, как он использует «Амиго» или «Слик» — как если бы это было прозвище для кого-то, чье дело безнадежно, кого-то, за кого он не стал бы молиться, тем более молиться. к.) Удивительно, но Райт никогда не молится Христу. Он сказал Дэниелу Кроссу Тернеру в интервью в 2003 году, что его «возможно преследует Бог, но не Христос».
Он, по его словам, «богобоязненный неверующий, но Христос на самом деле не входит в это». Как только Бог принимает человеческую форму, возможно, Райт теряет к нему интерес.
Молитвы поэта иногда обращены к христианским сущностям или, по крайней мере, Владыкам — в основном частным Владыкам, о существовании и силе которых известно лишь просителю. Роберт Бертон в «Анатомии меланхолии » сообщает своим читателям, что Гесиод «насчитал по меньшей мере тридцать тысяч богов». Есть из чего выбирать, но Райт придумывает своих собственных богов. Стихотворение «Цепь звеньев» заканчивается словами: «Владыка отшельников, ветряная птица, / Развяжи свои струны и зацепи меня. / Я блеск твоего доброго глаза, я твой билет; / Возьми меня и брось туда, где мне место.Понимает ли Владыка Отшельников смысл строк: «Я блеск в твоем здоровом глазу, я твой билет»? Что Бог сделал бы с этой молитвой? Подозревает ли он, что, как и все молитвы, она действительно обращена к нему? Если на то пошло, что думает об этом Лорд Отшельников? Должна ли молитва быть слишком скрытой или слишком личной для получателя? Или Владыка Отшельников единственный, кто поймет молитву? Вероятно, он вообще не понимает , а не .
Возможно, его это раздражает. Можно себе представить, как он с радостью берет Чарльза Райта и бросает его. В любом случае, Райт быстро сбрасывает Лорда Анхорита. Всегда есть другие сверхъестественные существа, которым можно помолиться в крайнем случае. Например, есть такая молитва из его стихотворения «Черный зодиак»: «Владыки прерывистого, владыки малых жестов / Помоги моему смещению и спаси меня». И эта молитва в «Disjecta Membra»: «Владыка сломанной дубовой ветки, Властелин проспектов / Сдвинь и перезапусти меня, направь мою руку.(Во дворе Райта присутствует Господь, который не является Богом. Пытается ли Райт возбудить Божью ревность?) И эта молитва в «Маленькой Ноге»: «Владыка солнечного света, Властелин остатков, Властелин еще- to-do / Справься с моей нехваткой небес, держи меня за руку». Райт также любит молиться святым. В «Журнале истинных признаний» он умоляет святого. «Св. Ксаверий, услышь меня, святой Ксаверий, услышь мое сердце / Дай смысл моей жизни, исцели меня и прими меня».
Канонизирует и новые, например, «Святой камень». Морис Бланшо в своем эссе «Пространство произведения и потребность в нем» цитирует Кафку: «Моя неспособность думать, наблюдать, определять истинность вещей, помнить, говорить, принимать участие в жизни других становится больше каждый день; Я превращаюсь в камень.«Кафка претендует на имя Святого Камня больше, чем кто-либо, даже Райт, но именно Райт канонизировал святого. В любом случае, Райт перешел к другим выдуманным святым. Одно из стихотворений Райта называется «Святой кто-то». (Можно ли причислить к лику святых, не называя имени? Мечта отшельника.) Есть еще святой Шуш, которому Райт по понятным причинам не молится.
Иногда кажется, что Райт произносит молитв, а не молится, если использовать различие, сделанное Уильямом Лоу в Серьезный призыв к набожной и святой жизни (1728).Райт признает это, но говорит, что это общий недостаток: «Мы молились устами, а не сердцем», — пишет он в своем стихотворении «Узкая дорога в далекий город».
(Он цитирует Уильяма Лоу.) Но интонации молитв часто настолько соблазнительны, что нельзя упрекнуть поэта в том, что он просто хочет услышать, как он произносит их . В своем стихотворении «Цитронелла», например, Райт молится: «Не оставляй меня совсем, / Beato immaculato, и сделай меня чудесным в твоих глазах». Следует ли, регистрируя красноречие, заподозрить оттенок неискренности или, может быть, нарочитой пародийности? Бог может.Он может заподозрить, что проситель чересчур усерден, что его страдания не ужасны. Но Бог здесь не аудитория. (Но что, если он всегда слушает все молитвы? Что, если он слышит серьезность даже в самых эффектных и актерских прошениях. Это было бы неприятно для Райта.) Райту нравится фраза «Beato Immaculato» и он задается вопросом, может ли она быть звучать еще более пылко и искренне, если бы слово «беато» было в английском языке. Он молится в своем стихотворении «Маленькая Нога»: «Избавь нас, блаженная непорочная, укрась наши чувства.Это молитва или нет? Если нет, то что это? Является ли это, позаимствовав фразу из «Четыре квартета», , неумолимой молитвой? Некоторая пылкость и эксцентричность просьбных молитв Райта может исходить от Теодора Ретке, поэта, которым восхищается Райт.
В своем стихотворении 1948 года «Потерянный сын» Ретке написал: «Улитка, улитка, блести меня вперед, / Птица, тихий вздох меня домой, / Червяк, будь со мной, / Это мое тяжелое время». Как ни странно, в то время как Ретке молится улиткам, птицам и червям, Райт не молится элементам ландшафта, за исключением случайной сломанной дубовой ветки.Он хочет описать их, а не молиться им. Однако описание, как он иногда думает, может быть своего рода молитвой. В своем стихотворении «Журнал года Быка» Райт говорит, что «внимание — это естественная молитва души». Стоит отметить, что в более позднем стихотворении «Журнал Георга Тракла» он пишет: «Никогда не забывай, откуда исходит твоя помощь. / В прошлом и позапрошлом году пейзаж говорил со мной / Куда бы я ни повернулся». Он думает о псалме 121 st : «Возведу очи мои на горы, откуда приходит помощь моя.Псалмопевец не имел в виду буквально холмов , ландшафт, горы Голубого хребта или гору Карибу, например, но Райт имеет в виду.
Куда бы я ни повернулся.
Райт снова и снова обращается к видимому, что, конечно, можно рассматривать как акт неповиновения. Фома Кемпийский, например, в своем XV веке Подражание Христу, говорит: пословица часто в виду. Глаз не довольствуется видением, и ухо не наполняется слышанием.Поэтому отврати сердце свое от любви к вещам видимым и обратись к вещам невидимым». Райту нравится, когда ему дают такие указания, даже если он им не следует. В своем стихотворении «Цикада» Райт цитирует « исповедей» Августина, книгу, которую он назвал в интервью 1998 года Эрнесту Суаресу и Эми Вернер «культовой книгой моей жизни»: «Этот земной свет / Является приправой, соблазнительной и сладкий и опасный, / Сопротивляйся соблазнам глаз, / Ноги, все еще захваченные трудами красоты этого мира, сопротивляются / Удовольствию глаз.Как бы сильно Райт ни любил прозу Августина, это мало помогает ему помнить о том, что нужно сопротивляться соблазнам и удовольствиям своего заднего двора. В чем еще он может быть абсолютно уверен? Пейзаж действительно существует, даже если все остальное отдаляется.
Пейзаж не просто кажется на несколько секунд. Оно не мимолетно, как Бог и прошлое. В «Наблюдении за наступлением равноденствия в Шарлотсвилле, сентябрь 1992 года» он говорит нам, что «подобно перелетным птицам, наша собственная жизнь уплывает от нас./ Какими маленькими они становятся в чистом небе, какими красочными, / На пути, куда им вздумается. / Не спускаем глаз с земли, на осу и клопа-щипальца. / По мере того, как проходят годы и меняются времена года, север и юг, / Мы не спускаем глаз с грязи. / Под вялыми плавниками лимонного дерева мы обитаем в своем отсутствии. / Вороны вылупляются и садятся, красные бутоны и пылевые воробьи / Веретено и метнутся сквозь подлесок. / Мы не двигаемся. Мы смотрим, но не двигаемся». Пейзаж снова приходит ему на помощь.Пейзаж с осами и клещами, грязью, обмякшими плавниками лимонных деревьев, воронами, красными почками и пыльными воробьями, подлеском всегда можно сосчитать. В «Декабрьском журнале» он пишет: «Я постоянно возвращаюсь к видимому.
Я продолжаю возвращаться / К чему это меня приводит».
6
То, к чему это приводит Райта, — это версия романтизма конца двадцатого века. Его версия в целом отличается от версии девятнадцатого века. Он ироничен, насторожен, но в то же время, опять же, ностальгичен.Он мог бы быть почти постмодернистским поэтом, если бы не его внимание к деревьям и птицам и тоска, которую читатель иногда может уловить за иронией и настороженностью. Версия Райта отличается также тем, что он работает с меньшими затратами. Для поэта-романтика девятнадцатого века было хорошо, если были водопады и горные пики, атмосфера бури, борьбы и триумфа. Байрон видит ледник в Альпах и называет его «застывшим ураганом». Об этой же поездке Байрон пишет: «Отправился посмотреть Долину; слышал, как лавина падала, как гром; видел Ледник — огромный.Началась буря, гром, молния, град; все в совершенстве и прекрасно». А вот и Кольридж в Озерной Стране. «Вид Утесов надо мной по обеим сторонам и стремительных Облаков прямо над ними, так зловеще и так быстро устремляющихся на север, поверг меня в благоговейный трепет.
Я лежал в состоянии почти пророческого Транса и Восторга». Позже Кольридж пишет: «Последовательность Водопадов 7 в количестве; третья из которых почти такая же высокая, как и первая». И позже: «Я нашел несовершенное Убежище от Гроза — с такими Отголосками! О Боже! Какие мысли были у меня! О, как я желал Здоровья и Силы, чтобы вместе бродить Месяц в самый бурный месяц года, среди этих мест, таких одиноких, диких и полных звуков!» Райт любит одиночество, но не дикость.Во всяком случае, он избегает героической позы. Человек представляет его, когда он один в пейзаже Монтаны, не столько похожим на фигуру Каспара Давида Фридриха, сколько на стаффаж. Во всяком случае, фраза «О Боже! Какие мысли были у меня!» это то, что Райт никогда не мог бы сказать ни в стихах, ни в жизни. Точно так же, как он не хочет звучать как викторианский поэт, он не хочет звучать как романтик
Если Райт и сказал это, то в пародийных или частично пародийных целях. Его тянет к определенному языку, отчасти смешному, отчасти серьезному.
(Он одновременно Осрик и Гамлет.) Райт начинает находить (или притворяться, что находит, или воображать, что находит, или готовиться к нахождению) свои так и не переросшие религиозные устремления смешными. Хотя он все еще иногда использует религиозный язык с искренностью, он также способен, как видно из некоторых его молитв, быть пародийным в его использовании. (В творчестве Райта, как и в творчестве Густава Малера, непредсказуемо смешаны благоговение и непочтительность. Малеру повезло, что он мог отметить свои партитуры фразой «пародийно».») Райт начинает использовать такие слова, как «потрясающий». Звезды «переговариваются» теперь в его стихах. В стихотворении под названием «Есть» он пишет: «Трансцендентность — это убежище молодого человека, и она обитает в месте / За пределами места, огромном, безграничном». Притворяясь, что соревнуется с Кольриджем, который в своих «Записных книжках» 1795 года пишет о «прелестях или чудесах природы», Райт использует слово «огромный». Хотя он и дезавуирует это слово одновременно с его употреблением, читатель чувствует, что оно ему нравится.
Это неправильное слово, но отличное слово.Это неправильно, потому что, хотя задний двор Райта не совсем бесславный (там действительно есть дуб, виргинский кедр, лимонное дерево, хотя его плавники вялые), это не место за пределами места, оно находится в Шарлоттсвилле или рядом с ним. , Вирджиния, «северный Юг», как он его называет, и он не безграничен, с двух сторон у него высокие живые изгороди из бирючины, это противоположность обшири. Есть «полоска наклонного газона». Его земля в Монтане кажется немного более просторной, меньше похожей на задний двор и больше (на ней есть два луга и два ручья) на панораму.Его задний двор в Шарлоттсвилле, с другой стороны, даже не является неадекватной версией пасторальности. Тем не менее, это привычно и удобно. У него есть свой стул. Если взять фразу из «Текстов ни за что 2» Беккета: «Что может быть более терпимым?»
Иногда он хочет большего, хотя и говорит об этом прямо, серьезно, может быть, без иронии. «Я жажду божественного, как большой глоток запретной воды», — говорит он.
Звучит серьезно. Кьеркегор в своей главе о Милосердии в Произведениях Любви (1847) пишет, что «Серьезность — это отношение человека к Богу; везде, где мысль о Боге сопровождает то, что человек делает, думает и говорит, присутствует серьезность; в этом заключается искренность.А вот стихотворение, включающее отсылку Райта к его жажде божественного, называется «Утерянный язык». Он не может говорить о духовной жажде, не высмеивая ее — и самого себя, за то, что имел неосторожность попросить не только выпить, но и «долгую» выпивку, которая избавит его от смущения переспрашивать. немедленно. Во всяком случае, он продолжает использовать пижонские духовные слова. Он может компенсировать свой уменьшенный романтический пейзаж тем, что Роберт Бертон называет «амбициозными напыщенными словами».В своем стихотворении «Калифорнийские сновидения» он использует слово «апофеозный». Есть головокружительное удовольствие, это чувствует поэт, это чувствует читатель, быть полутораногим. В своем стихотворении «Йога буйвола» Райт называет облака над своим двором «транссубстанциально странными».
Райт находит такие слова забавными, но в то же время он похож на человека, который, хотя и произносит волшебные слова с насмешкой, все же надеется, что они сработают. (Это мало чем отличается от молитвы.) В раннем стихотворении «Облачная река» Райт говорит нам, что он «ждет чего-то огромного и невыразимого, чтобы открыть свое лицо.«Это не епископальный Бог его детства. Если оно и придет, то из стихотворения Йейтса «Второе пришествие». Тем не менее, Райт найдет слово, чтобы приветствовать это. Слово транссубстанциально если не безмерно, то длинно и по крайней мере изначально невыразимо.
7
Единственное, что можно сказать наверняка, так это то, что огромное, невыразимое существо найдет Райта малоподвижным. По мере того, как Oblivion Banjo продолжается, появляется все больше и больше стихов, содержащих фразу «Я сидел здесь.Райт сидит в своем кресле и зимой, и летом, год за годом; он герой упорства, святой, если святые могут быть оседлыми. Один из них: он подобен святому Симеону Столпнику V века, который сидел на вершине сорокапятифутового столба тридцать семь лет.
Стихотворение из Chickamauga (1995) называется «Сидя снаружи в конце осени». В другом стихотворении из той же книги Райт говорит нам, что он «снова в том же кресле». Владыка отшельников понял и ответил по крайней мере на эту часть своей молитвы, ясно; он поднял его и бросил на место.В «Натюрморте с палкой и словом» Райт говорит: «На следующей неделе. Снова в том же кресле». В то время как Роберт Дункан писал: «Часто мне разрешают вернуться на луг», Райту не нужно разрешение, чтобы вернуться. Это его луг (в Монтане), это его двор (в Вирджинии). Однажды он навестил дом Эмили Дикинсон в Амхерсте, штат Массачусетс. «Я сидел там, где она сидела», — говорит он в своем стихотворении о визите. Он говорит нам, что смотрел на ее самшит и вечнозеленые растения. Но это ее стул и ее двор, а не его, и ничего не происходит.Он возвращается на юг к своему стулу.
Где он сидит, одинокий, целеустремленный, пророк карантина. Иногда он встает. Может быть, он бродит, просматривая страницы, или дрейфует, меланхолизируясь, если взять слово из «Анатомии меланхолии » Роберта Бертона .
Но даже двигаясь медленно, даже плывя (в хороший день он мог бы прогуляться или прогуляться), он всегда смотрит, всегда наблюдает. Может ли существовать в природе фланёр? Ему никогда не бывает скучно. (Утро, как говорит Райт в «Маленькой Ноге», — это «никогда не скучное чудо».)) Может ли природа быть утомительной? Это табуированный вопрос, которого следует избегать, насколько это возможно, хотя Райт позволяет себе одно или два стихотворения о скуке. (Один из первых называется «Следующий».) И время от времени он может делать резкие замечания по временам года. В «Журнале южных рек» он пишет: «Один август начинает походить на другой. И снова в «Наблюдении за наступлением равноденствия в Шарлотсвилле, сентябрь 1992 года» он спрашивает: «Сколько раз лето может смениться падением в одной жизни?» (Ту Фу, китайский поэт восьмого века, стихи которого часто напоминают Райт, спрашивает в «Полных мыслях: короткие стихи»: «Сколько раз в этой жизни весна может сменяться летом?») В «Оглядываясь вокруг II» Райт спрашивает: «Что я могу увидеть здесь, чего не видел раньше?» Природа, конечно, может надоесть.
Все может. Жак Моран спрашивает в романе Беккета «, Моллой, »: «Не может ли блаженное видение со временем стать источником скуки?» Даже необъятное невыразимое на второй день станет испытанием. Можно представить, что поэт пишет еще одно стихотворение под названием «Далее». Станет ли Бог скучным? Вопрос остается незаданным.
Тем временем поэт сидит в кресле. Есть так много, чтобы увидеть и сказать. Уоллес Стивенс написал «Тринадцать способов взглянуть на дрозда». Райт может удивиться, почему только тринадцать? Он оглядывается, и слова приходят.«То, что темно, становится еще темнее на фоне сгущающегося сумеречного неба», — отмечает Райт в «Looking Around II». Еще раз: «Железная изгородь, болиголов и клен. / Парочка светлячков. / Собачий лай и запах лета. Комары. Вечерняя звезда». Опять же: «сливовое дерево размножается пчелами». Именно в «Looking Around III» Райт начинает задумываться о скуке. но он никогда не скучает в своих стихах. Он также никогда не позволяет нам видеть его праздным или ленивым.
Например, мы никогда не видим его в гамаке, возможно, потому, что он помнит стихотворение Джеймса Райта «Лежа в гамаке на ферме Уильяма Даффи в Пайн-Айленде, штат Миннесота», которое заканчивается осознанием: я потратил свою жизнь впустую .(С тех пор в стихах не так много гамаков.) Так или иначе, Райт своего рода монах, а монахи, по крайней мере, согласно IV веку Поговорки отцов-пустынников предают анафеме «расслабление тела». А кто пишет в гамаке? Потому что Райт на краю своего двора всегда на работе. Следует отметить, что это почти никогда не дворовые работы. Почти никогда, потому что однажды он работает во дворе. В своем стихотворении «Местный журнал», где-то на полпути к Oblivion Banjo , он берет обрезки, чтобы обрезать ветки рододендрона.Кроме того, в этих стихах он никогда ни к чему не стремится. Он не сажает и не пересаживает. Он не травит. Цветников нет. Кажется, он не занимается каким-либо садоводством — по крайней мере, тем, о чем он упоминает в своих стихах.
Беккет работал в саду. Райт даже не косит газон. (Хотя в одном стихотворении он загадочно говорит: «Я посмотрю, чтобы траву косили».)
На самом деле Райт держится на удивительном расстоянии от темы большинства своих стихов. Как он говорит в «Новой поэме», новая поэма «не будет иметь грязи на своих толстых руках.Он не только не занимается садоводством: он вообще скрупулезно нефизичен в своем отношении к своему двору. Например, он смотрит на траву, но почти никогда не сидит и не лежит на ней. Однажды — вдохновленный, по его словам, стихотворением Ту Фу — он выносит свою кровать на улицу. И Райт говорит в своем стихотворении «Журнал года Быка», что он лежит в доннике. И однажды он ложится в одуванчики. (А потом, может, вспомнив, что не любил, снова ложится через 110 страниц). Он настолько далек от Эндрю Марвелла, который в своей длинной поэме «На Эпплтон-Хаусе» написал: «Свяжите меня, вы, лесные лозы, своими шпагатами, / Вьйте меня, вы, лианы, / И, о, так сомкни свои круги кружевом, / Чтоб мне никогда не покинуть это место: / Но чтобы оковы твои не ослабели, / Прежде чем я разорву твои шелковые узы, / Ты, колючий, приковай и меня, / И, колючие колючки, пригвозди меня через.
«Отрадно видеть на этот раз желание не доминировать над природой, а подчиняться ей. Райт, однако, в той же ситуации, вероятно, вежливо сказал бы шиповникам, что он так же скоро вернется на свое место. Беккет в письме 1930 года к Томасу МакГриви пишет: «Мне нравится это задумчивое качество Китса, сидящего на корточках на мху, раздавливающего лепесток, облизывающего губы и потирающего руки, «подсчитывая последние выделения, часы за часами»». Китс находится где-то посередине спектра, который включает в себя энтузиастов природы с одной стороны и любителей природы с другой.Не совсем ясно, где именно Марвелл принадлежит к этому спектру. Марвелл полнее энтузиазма, чем Китс, но есть и те, кто полнее энтузиазма, чем любой из них. Читатель может вспомнить замечание Сэмюэля Батлера о том, что «еда — это прикосновение, доведенное до конца», и заметить, что, хотя Китс облизывает губы, он не ест. Потому что что там есть? Трава? Моллой Беккета ест траву, Навуходоносор ест траву, как быков, а Гераклит Неясный ест траву и дикую зелень.
Но они не поэты. Мы слышим об их подвигах через других. Уитмен же сам рассказывает нам о своих подвигах, которые выходят за рамки еды. Любитель природы, надежно обосновавшийся на самом дальнем конце спектра, Уитмен наслаждается, как он говорит нам в «Песне о себе», половым актом с землей. «Улыбнись, о сладострастная прохладно дышащая земля! / Земля дремлющих и жидких деревьев!» — начинает он, а затем через несколько строк выкрикивает: «Улыбнись, ибо идет твой возлюбленный! // Блудный сын! Ты подарил мне любовь….поэтому я тебе дарю любовь! / О невыразимая страстная любовь! // Подруливающее устройство крепко держит меня и что я крепко держусь! / Мы причиняем друг другу боль, как жених и невеста причиняют друг другу боль». (Чарльз А. Дана в рецензии на «Листья травы » в New York Tribune, похвалил Уитмена за «подлинную близость с природой».) Чарльз Райт несколько менее напорист в своих стихах, как и земля. В «Disjecta Membra» он говорит: «Моя тень прилипает к тени деревьев» и на этом останавливается.
Вернуться к простому приседанию.Райт, по сравнению с Китсом, больше задумчив, чем приседает. Но он не против приседания. По понятным причинам он не становится на колени, но время от времени принимает позу на корточках. По крайней мере, он делает наблюдения, как присевший человек: «Все маленькие черные жучки покинули нарциссы», — говорит он, например. И он может быть физическим. Беккет использовал слово «трение». Так же, как и Райт, по стечению обстоятельств: В «Сидя на улице в конце осени» он пишет о «терении этой крошечной раковины улитки между большим и двумя пальцами / Нежной, как серьга.Но в основном Райт смотрит издалека. Бланшо в своем эссе «Сущностное одиночество» пишет о том, «что происходит, когда то, что вы видите, хотя и на расстоянии, кажется, прикасается к вам захватывающим контактом, когда способ видения — это своего рода прикосновение, когда видение — это контакт». На расстоянии.” Прошлое никогда не предлагает Райту реальных контактов даже на расстоянии.
Возможно, Бог, если бы он существовал, предложил бы такой контакт, если бы Райт дал ему больше поддержки. Но, хотя может показаться, что Райт избегает прямого контакта с пейзажем, там есть , так или иначе цепляющий контакт на расстоянии.Роберт Бертон в книге «Анатомия меланхолии», пишет: «Эти другие чувства, слух, осязание, могут сильно проникать и воздействовать, но не так сильно и не так сильно, как зрение». Это похоже на Райта. Это не Уитмен, но это хорошая жизнь.
Итак, Райт сидит в кресле и смотрит, счастливо перемещаясь между миром чувств и миром идей. Среди идей есть две неизбежные, две, по поводу которых в конце концов должно быть принято какое-то решение. Он думает, что у него нет будущего как поэта, возможно, с епископальным Богом, и он знает, что у него нет будущего как поэта с прошлым.Сами слова говорят об этом. Его будущее как поэта — это лимонное дерево, кизил и все остальное, потому что его лучшие идеи берут начало в мире чувств. И в благодарность будущему Райт становится поэтом, для которого ничто происходящее в его дворе не теряется.
Он хочет быть достойным, а это значит никогда не давать нам скудных или невнимательных описаний. Гельдерлин в черновике гимна пишет: «И испытать, что это такое / Полубоги или патриархи чувствуют, сидя / На суде.Но не всему они равны / В своем окружении, т. е. жизни, гудящей зноем и эхом теней». Райт, всегда находящийся в поисках атмосферы, доволен эхом теней. В своем стихотворении «Журнал года Быка» он пишет: «Ласточки и летучие мыши за своей ночной работой / А я за своей». Необычайно смело заявление о призвании в этом стихотворении: «—Меня не интересует ничего, кроме цвета листьев, / Желтые листья рисуют вокруг себя свет / На фоне сморщенных облаков ранних ноябрьских сумерек—»
8
Свалка ? Выбор слов Райтом, когда он продолжает, может быть признаком того, что он, наконец, «освоился в мире природы», чтобы позаимствовать и слегка изменить фразу из своего стихотворения «Черный зодиак.Он теперь совершенно спокоен, то есть не наполовину спокоен. Он знает, что вещи на заднем дворе работают.
Его словарный запас, удивляющий с самого начала, становится еще более игривым и неожиданным. Дело не только в том, что он развлекается с духовной терминологией, но со всеми словами, любыми словами. В стихотворении о британском поэте восемнадцатого века Томасе Чаттертоне Райт прославляет «изобретение Чаттертоном собственного словаря». Сам Райт делает что-то подобное. В «Размышлении о форме и мере» он начинает строфу словами: «Аббатская ель-монастырь, деревья, похожие на монашеские и покрытые тенями.Он как будто хочет предложить одновременно и усилие, и легкость: стремление подобрать нужные слова и равнодушие к правильности выбранных слов. Он пишет: «Чисто от энзимов, / Булькают и кипят лиственные породы в своих кожистых оболочках». Любопытные слова приходят к нему, и он позволяет им прийти. Сидя в своем кресле, он наблюдает — с равномерным вниманием аналитика — за облаками, деревьями, птицами или травой и словами, часто замечательными словами, которые приходят к нему. (Он одновременно Дороти и Уильям Вордсворт.
) Не то чтобы он постоянно вздрагивает, наблюдая, или что он хочет нас «перезапустить», если употребить пугающее слово, которое он употребил в своей молитве к Господу сломанной дубовой ветви, Господу аллей. Роберт Дункан сказал в интервью, что в поэзии Уильяма Карлоса Уильямса «все кажется Уильямсу прозрением». Райт не постоянно испытывает прозрения. Читатель чаще поражается выбранным словам, чем увиденному. Свалка. Аббатство. Не барабанил. Узловатый.Фламинго. Чем неожиданнее слово, тем лучше.
Чаще всего именно закат вызывает у него желание вздрогнуть. Слова Райта о закате кажутся одновременно тщательно подобранными и отброшенными. Аммонс может удовольствоваться словами: «Посмотрите на закат: он прекрасен». У Райта веселее. В двух разных стихотворениях, разделенных многими страницами в Oblivion Banjo , он говорит: «Мне нравится смотреть, как садится вечернее солнце», и он действительно любит. Конечно, он любит описывать его падение.В то же время он любит разочаровывать наше ожидание, что слова о заходящем солнце вызовут какую-то часть его величия и славы. Солнце, на самом деле, не верит в Бога, как говорит Райт в стихотворении. Если солнце во что-то и верит, так это в повседневный мир, и поэтому Райт сравнивает его с вещами в этом мире. В своем стихотворении «Краткая история тени» он видит «закат апельсиновой лихорадки над Голубым хребтом». В его стихотворении «Путешественник по Арканзасу» закат «как морковный сок на левом стекле неба.Возможно, Райт хочет избежать того, что Стивенс в своем стихотворении «Комик как буква С» называет «строгой строгостью / одного обширного, покоряющего, заключительного тона». То есть Райт не всегда хочет звучать уныло и задумчиво. В его стихотворении «Собачья вечерня» солнце — «апельсиновый мусс сквозь деревья». Во всяком случае, почти всегда, когда он описывает закат, он избегает возвышенного и возвышенного и дает нам вместо этого вызывающе недостойное.
Райт также любит писать о том, что солнце не садится, а светит.Здесь он снова поражает нас своими словами, некоторые из которых написаны через дефис, некоторые нет. Его обоснование неясно. Есть ястребиный свет, нижний свет, вазелиновый свет, декабрьский последний свет, кислотный свет, голубиный свет, комариный свет, малюсенький свет, начинающий просачиваться, медно-голубой, из верхнего правого угла вещей, персиковый свет, свет воскресной молитвы , пятно святого света на хоровой стойке, свет цвета дыни, свет легких, резиновые пятна солнечного света, свет конца века, свет пыли, подержанный свет, свет кухонного полотенца, выжатый и почти исчезнувший, свет коньячного цвета , паутинный свет, дворовый свет (который, как он говорит нам, похож на внутреннюю часть водолазного колокола, еще не находящегося в глубокой воде.) В «Летнем утре» есть «свет, как отсутствие света, он такой дикий и робкий». Стивенс в своем стихотворении «Местные объекты» пишет: «Для него существовало немногое, кроме нескольких вещей, / Для которых всегда возникало новое имя». Свежее имя всегда приходит Райту в голову. И это всегда повседневный свет, даже когда вызываются воскресенья и молебны и хоры. Это никогда не небесный или ослепляющий свет. Это никогда не сопровождается голосом. Августин в своей исповеди пишет: «Моя душа освещена светом, который не может вместить пространство.В этих стихах не светится ни одна душа. Это просто физический свет, достаточный для того, чтобы видеть. Это не особенно любезно и обычно не ведет.
Представьте себе поэта, приветливого, задумчивого, кроткого, сидящим в кресле. К нему приходят интересные слова. И не только слова сами по себе. К нему приходят представления, аналогии, олицетворения, соответствия, метафоры. Они связаны с закатом, солнечным светом и всем остальным, что он может видеть, и он вкладывает их в свои стихи. Это странно интимный жест, придумывающий метафоры.Потому что природа должна жаждать этого. Потому что природы иногда недостаточно. Оно должно это знать. Это не скучно, этого просто иногда не хватает. Если бы Бог был доступен, Бога было бы достаточно. Воспоминаний тоже, если бы их было достаточно и если бы они были достаточно длинными, хватило бы. Но Природа в некоторые дни недостаточно . Это можно сосчитать, это обильно, но это может показаться недостаточным в том смысле, что кажется, что , должно быть, предлагает приглашение его воображению, должно быть, говорит: Дополните меня; Увеличь меня . Скажи что-нибудь оригинальное обо мне. В своей поэме «Размышление о песне и структуре» Райт цитирует румынского философа и эссеиста Э. М. Чорана. «Природа не терпит оригинальности, по словам Чорана / Пейзаж желает ее, я говорю». Пейзажу нужна оригинальность, и Райт более чем счастлив это сделать. В своем стихотворении «Маленькая Нога» он пишет: «Язык природы, который мы знаем, — это математика / Язык пейзажа — это язык, / Метафора, метафора, метафора и так далее». Пейзаж, кажется, почти придумывает свои собственные метафоры.В стихотворении Райта «Майский журнал» он пишет, что «Ирис в изобилии / И лук и рододендрон метафорируют дико».
Лорен Эйсели в своем предисловии к книге Not Man Apart: Photos from the Big Sur Coas t (1964) пишет об отношениях между Робинсоном Джефферсом и пейзажем, в котором он жил: «Это было одно из самых сверхъестественных и полных отношений между человеком и его прошлым, о котором я знаю в литературе». У Райта именно такие отношения с пейзажем.Это странная вещь в пейзаже: поскольку в нем постоянно происходят изменения и вариации, разговор кажется двусторонним. Он необычайно отзывчив на это. «Я чувствую некоторую неуверенность в соснах, — пишет он в своем стихотворении, — Apologia Pro Vita Sua. «Сезонное недовольство, банальная угрюмость. / Дрожь перед солнцестоянием, которая угрожает нарушить наше равновесие». Природа вводит тему, затем меняет ее. Или поэт ищет в другом месте, сам меняя тему. Вещи случаются неожиданно: «Начинается небольшой дождь / Затем прекращается», — пишет он в своем стихотворении «Посвящение Сэмюэлю Беккету.Или: «Кролик внезапно на месте / У сливового дерева, затем ушел в три прыжка», как он говорит в своем стихотворении «Линия Теннесси». Сейчас вообще ничего не происходит. Поэт и пейзаж неподвижны. Они ждут. Это затишье. Внезапно что-то происходит, связанное с легким ветерком. Это не совсем истории, но они кажутся почти частями чего-то. Назовите это март апрель май. «Поверхностный мыслитель, я настроен на музыку вещей, — говорит Райт в своем стихотворении, — ведь это красиво, как картинка». «Разговор птиц в сумраке поврежденных деревьев, / Только что скошенная трава в своих меловых стонах, / Собачьи споры, ночной трафик, я весь в ушах / Ко всему этому и еще раз наполовину.«Птицы разговаривают друг с другом. Собаки разговаривают друг с другом. Поэт слушает, и как будто они знают, что он слушает. Что принесут следующие десять минут? Через двадцать минут после этого? Есть изменения в небе. Но следите за цветами и птицами. В стихотворении «Апрельский вечер» он пишет: «Весенний жужжание на изгороди бирючины, пара желтых чашечек / С жимолости свисает. / Одна птица на несчастном падубе дает нам возможность взлетать и парить». Скажем так: природа, если она и не коммуникативна, то экспрессивна. И это делает поэта выразительным, вдохновляя его говорить красивые, поразительные вещи. Вроде бы хорошая жизнь. Опять же, как спрашивает Беккет, что может быть более терпимым?
9
За исключением того, что Ничто присутствует во дворе вместе с ним. Теперь он всегда рядом, лежит в беде. Это другой жених, и, как Бог, он играет в долгую игру. Что такое Ничто и почему это слово так часто встречается в стихах Райта? Это не Ничто, прославленное буддизмом.Если бы только это было. И это не похоже на потустороннее. В потустороннем мире все еще есть мир. Есть поэзия. Наоборот, это место, которого Райт боится больше всего. Внутри Ничто Бога, конечно, нет, и прошлое ушло, и нет природы. Нет Бога, нет прошлого, нет природы. Слишком много одиночества, и Райт бесконечно болтает, и говорить не о чем. Самое страшное в Ничто, наверное, это то, что оно забирает природу. Беккет в своем романе «Безымянное», описывает чувство, когда природа исчезает: «Даже если бы были вещи, вещь где-то, клочок природы, о котором можно было бы поговорить, вы могли бы смириться с тем, что никого не осталось, быть самим собой говорящим, лишь бы где-то было о чем говорить, хотя бы ты не мог видеть и не знать, что это такое, просто чувствовать это там, с тобой []» Если бы были вещи, вещь где-то, клочок природы, чтобы говорить о. У каждого свой образ полного запустения. Это Беккет — и Райт.
Внутри Ничто Райт абсолютно одинок. То, что Роберт Бертон назвал «дикой меланхолией». В мире, где Райт проводит большую часть своего времени, тоже слишком много одиночества и он чувствует депрессию. Дикая меланхолия, конечно, страшнее депрессии, но депрессия — это очень плохо. В «Оглядываясь вокруг III» Райт говорит о «черном озере, которое течет в моем сердце», а в «Ars Poetica II» он пишет: «Я верю, что мертвые листья и черная вода наполняют мое сердце.В своем стихотворении «Маленькая Нога» он впервые в Oblivion Banjo подробно и подробно пишет о своей депрессии. «Есть какая-то депрессия, которая опустошает душу. / Глаза остаются яркими, разум остается ясным, как Канада в осенний день / Сразу после дождя. / Но душа болтается, как целлофановый мешок на дереве / Когда ветер стих. Это то, что осушено. / И пасмурно. Маленькие сорняки / То, что строит свои края, выдыхают, / И все падает в неподвижное, тревожное удаление./ Он шевелится, когда меняется ветер, и времена года падают и останавливаются. / Он шевелится, но не исчезает. /Хотя сорняки снова взойдут и облака рассеются, он не исчезнет». Снова вступает пейзаж, пытающийся спасти стихотворение, но недостаточно сильный. В мире депрессия. Внутри Ничто (которое хочет поглотить тебя навсегда) дикая меланхолия. Лучше остаться в мире, если есть возможность, где тоже есть хоть какая-то возможность счастья.
Иногда присутствие Небытия скрыто, иногда бросается в глаза — но оно есть всегда.Райт постепенно учится иметь дело с Ничто или, по крайней мере, немного к нему привыкает. Он более или менее спокойно говорит в «Журнале южных рек» о «близости Ничто». Однако это преследует его, как и некоторых учеников Иисуса в пятнадцатом веке. В «Подражании Христу » Фомы Кемпийского Иисус говорит одному такому ученику: «Предоставленный самому себе, ты всегда склоняешься к небытию. Вы быстро падаете и быстро побеждаетесь; вы быстро расстраиваетесь и быстро разочаровываетесь.Тем не менее, Райт может пошутить по этому поводу. «Каждую существующую вещь можно похвалить по сравнению с небытием», — говорит он. И он начинает использовать (отчасти пародийную) фразу «великая пустота», когда говорит об этом. В своем стихотворении «Почта Китая» Райт говорит, что «прогулки в великой пустоте влажны и печальны» в «позднем среднем возрасте». Ничто, может быть, менее страшно, если его можно назвать сырой, печальной пустотой. Райт все чаще упоминает великую пустоту в своей поэзии. По крайней мере, каждый раз, когда он это замечает, он не пугается.Как пишет Беккет в «Fizzle 8: Чтобы снова закончить», «Он иногда останавливается, глядя вперед, и поднимает голову, как может, чтобы осмотреть пустоту и кто знает, изменить курс». Райт может изменить курс. Это лучше, чем быть поглощенным навсегда. Он был внутри. Как он выбрался? Не ясно. Он просто есть. Уже.
Что еще более важно, он смог примириться с Богом, хотя, возможно, и не в своем сердце. Вероятно, этого никогда не произойдет. Застой никогда не будет нарушен.Но он может вместить его в пейзаж, на котором он концентрируется весь день, и в стихах, которые он пишет о пейзаже. Призрак Бога и призраки прошлого просто здесь, как Ничто. Они — часть пейзажа и пейзажных стихов. Им придется довольствоваться этим. Райт доволен. В этом есть счастье.
Если Ничто играло в долгую игру на протяжении Обливион Банджо , надеясь заполучить Райта навсегда, но смерть (преследующая ту же цель) берет верх в последних нескольких книгах.Все более и более близость к Ничто становится близостью к смерти. Оно приближается. Ничто не может остановить это. Он думает о смерти теперь даже чаще, чем Просперо. В своем стихотворении «Размышление о форме и мере» он говорит: «Из любых двух моих мыслей одна посвящена смерти». Райт знает, что скоро конец, и говорит об этом. Он говорит это не для того, чтобы этого не произошло, а просто для того, чтобы признать, что это близко. Однажды Райт станет тем, с кем другие будут вести односторонние разговоры.Смерть должна быть тем, что он имел в виду (даже если он этого не знал), когда говорил о «последнем одиночестве», к которому он еще не пришел. Слова стихов Райта становятся скуднее, как будто они знают, что время уходит. Элиас Канетти в книге The Agony of Flies: Notes and Notations, пишет: «Как старость влияет на слова? Они начинают казаться нам странными, как будто они сами предчувствовали, что они больше не будут произнесены в бесконечном повторении». Тем не менее, он продолжает писать. Буддийский отшельник из Тибета по имени Миларепа, умерший в 1123 году, покинул мир 100 000 песен Миларепы .Читатель подозревает, что Чарльз Райт произносил слова бесконечно, пока не набрал бы 100 000 стихотворений, если бы это было возможно. Но у него есть только то время, которое у него есть. «Что ты сделал со своей жизнью?» — воображает Райт китайского поэта восьмого века Ту Фу, спрашивающего его в стихотворении «В ожидании Ту Фу». Не то чтобы Райт хотел предложить то, что другие люди назвали бы сюжетной линией. Но есть один, может быть. Он мог бы, как и другие пожилые люди, сидеть на скамье в церкви или на диване в доме, сидеть при свете лампы с фотоальбомами, но он сидит в кресле и смотрит на свой задний двор.Как он оказался там? Было бы неплохо снова подумать о прошлом. Это было поражение. И снова Бог. Это был тупик. И пейзаж, конечно. Это была победа обеих сторон. Что ты сделал со своей жизнью, Ту Фу спрашивает. Название одного из стихотворений Райта дает ответ, который Ту Фу оценил бы по достоинству: «Пейзаж как метафора, пейзаж как судьба и счастливая жизнь».
Эссе Ника Халперна о Роберте Дункане появилось в последнем выпуске Free Verse .
[Предыдущая][Следующая]
Отрывок из романа Владимира Козлова «СССР» — Современная русская литература в UVA
Перевод Андреа Грегович
Об авторе
Владимир Козлов — писатель, сценарист, режиссер-документалист. Родился в 1972 году в Могилеве, Беларусь. После окончания Могилевского университета переехал в Минск, а затем в Москву. Его взросление совпало с распадом Советского Союза, и это нашло отражение в его ранних работах.Его художественные и научно-популярные произведения давно включены в список главных литературных премий России, таких как премия «Национальный бестселлер» и премия «Большая книга». В 2011 и 2012 годах номинировался на премию GQ Russia «Писатель года». Книга Козлова «СССР: дневник перестроечного ребенка» переведена на английский язык. История о подростках в этой книге произошла в год Чернобыльской катастрофы. Особенно тревожно то, что бурная жизнь города и подготовка к празднованию Дня Победы происходили в момент, когда чернобыльские радиоактивные облака уже стелились по Европе .
В ту среду у нас не было тренировки. Тренер встретил нас на остановке у магазина Товары для Мужчин . Мы пошли в продуктовый магазин и купили в кафетерии два торта и две большие банки апельсинового сока.
Тренер жил на втором этаже точно такого же дома, как и наш, в такой же двухкомнатной квартире, только через одну комнату нужно было пройти, чтобы попасть в другую. Он отправил жену и ребенка к соседям. «Чтобы они не мешали нам», — сказал он.
Я сидел на стуле у окна, прямо под открытой фрамугой. Во дворе, как птички, чирикали дети, лазили по всем брусьям и разбрасывали повсюду прошлогоднюю мертвую траву.
«Бокс — действительно интересный вид спорта, потому что это зрелище, — сказал тренер. «Как в спорте, так и в жизни. Если парень тяжелоатлет, так он и в тяжелой атлетике ходит…» Тренер встал, сгорбился, опустил руки и сделал два больших шага.«Так он поступает в жизни, так он ходит в магазин, так он ходит везде. Боксер же всегда мобилен. Я бы даже сказал изящный. Вы знаете это слово? Вы понимаете, что это значит?
Несколько парней кивнули. Я взяла с тарелки кусок торта, откусила и глотнула сока, он был в белой чашке с волком и кроликом из Я тебя достану! на нем.[i]
– Помню, как-то раз на соревнованиях, – продолжил тренер. «Это был студенческий чемпионат Белоруссии.Было много тренированных боксеров, которые учились в разных институтах, но были и ребята, которые были просто студентами. Они явно никогда не тренировались. Соревновался один парень из учительского института. Он был парень из деревни, большой и сильный. Его весовая категория равнялась восьмидесяти пяти килограммам. Так или иначе, когда он вышел на ринг, он не знал ни стойки, ни чего-то еще. Соперник кружил вокруг него, бегал на месте, приготовился нанести удар. И вдруг этот колхозник размахивается, как в деревенской драке, и одним ударом бьет парня.Это был нокаут. Все зрители обоссались, они так сильно смеялись. Хотя это не всегда смешно. Я знаю боксера по имени Вова Криптович, который однажды убил парня на ринге».
– Его посадили в тюрьму? — спросил Литвиненко.
«Нет, а зачем им? Никаких правил не нарушал, все делал по инструкции. У его соперника просто оказалось слабое сердце. Вообще говоря, бокс – да, впрочем, и любой вид спорта – это всегда польза в жизни.Я уж не говорю об очевидных вещах вроде драки, чтобы защитить честь девушки, — посмотрел на нас тренер. «Это само собой разумеется. Я о другом. Мне, например, в армии стало намного легче. Я закончила исторический факультет учительского института. У них там не было военных классов, поэтому меня взяли в армию, когда у меня уже был диплом. Меня отправили прямо в Печи, рядом с Борисовом. Вы слышали о Печи? Это довольно паршивое место для дислокации.Там был режим и все остальное. Наш звонок для пробуждения был в шесть часов утра. У меня были поздние занятия в университете, поэтому я привыкла просыпаться около десяти. В любом случае, может быть, у кого-то из вас будет такая возможность».
«Почему вас не определили в спортивную часть?» — спросил Костин, невысокий парень из района Мир-2.
– Я понятия не имею, как тебя туда назначили, – тренер взял свой стакан и отхлебнул сока. «Но в конечном итоге мое положение не стало хуже.Они поняли, каким хорошим боксером я был, когда еще учился в колледже. Командир сразу сказал мне: давай ты сосредоточишься на учебе. Ну, я тренировался, занял первое место в части, потом первое место в дивизии. На региональных я так же легко занял второе место. Вот и все — с тех пор и до демобилизации я ни разу не держал в руках пистолет и не ходил строем. Только тренировки и соревнования. Меня тоже часто отпускали домой. Единственные приказы, которые когда-либо отдавал мне командир, были: купи мне в Могилеве то, купи мне то.Но я не стал тратить время на его поиски — я просто купил все, что смог найти в ГУМ ».
«Вы слышали о той девушке, которая уехала в Америку?» — спросил Костин. «Например, она написала письмо Рейгану или что-то в этом роде. Сюда приехал пацан из Америки, а потом этот пошел туда».
«Катя Лычева?» — спросил я.[ii]
«Мне все равно, Лычева ее звали или Горбачева, я бы точно уехал в Америку», — сказал он.
«Вероятно, Америка никому не отказала бы», — сказал дрессировщик.«Америка есть Америка».
*
До тренировки оставалось полчаса. Тренажерный зал был еще закрыт, раздевалка тоже.
– Пойдем внутрь института, – предложил Кузьменок.
Мы поднялись на второй этаж, вошли в первую дверь и встали на балкон с видом на спортзал. Он был более чем в два раза больше того, где мы тренировались. Под баскетбольным кольцом стояли настоящие футбольные ворота с сеткой.
Студенты бегали в спортзале за своим P.Э. класс. — Я полагаю, здесь должны разделять малышей и парней для физкультуры, — сказал Кузьменок.
«Да, я знаю. Наташка сказала мне. Ее класс тоже разделен, — сказал я.
Ч.Э. учил высокий лысый парень. Все студенты были одеты в шорты и футболки разных цветов и фасонов. Их груди подпрыгивали под футболками, когда они бежали.
«Эта горячая, ты ее видишь?» Кузьменок указал на одного с большой грудью и попой. — Ты бы ее трахнул?
— Да, — сказал я.”Не могли бы вы?”
«Я тоже. Кто еще?”
— Вот этот, — указал я. — И тот. И, наверное, тот.
Учитель физкультуры приказал малышам остановиться. Студенты повернулись к нам спиной и начали делать растяжки. Я мог видеть контуры их трусиков под шортами.
«Сейчас будем работать над спаррингом», — сказал тренер. «Ты, Кузьменок, будешь спарринговать с Фроловым».
— Готовься к нокауту, — прошептал мне Кузьменок. «Я буду шлепать его, как маленького щенка.
Фролов был низеньким и компактным, почти толстым. Я не знал, из какого он района. Он почти всегда молчал. Он приходил на тренировку один и уходил один, почти всегда, с тех пор, как мы впервые пошли на тренировку. Его не было на дне рождения Волкова.
Кузьменок и Фролов ударили друг друга перчатками, разошлись по своим углам, потом снова коснулись перчаток. Кузьменок нанес правый апперкот. Фролов увернулся, нанес Кузьменку хук в челюсть, кросс в живот и нанес ему серию джебов.Кузьменок побежал обратно в свой угол, пританцовывал на месте, снова побежал на Фролова, сфальшивил справа, джебнул слева, снова ушел. Фролов отразил удар и прострелил себе под дых. Кузьменок ахнул и остановился. Фролов со всей силы ударил его кулаком в челюсть. Кузьменок рухнул на клеенчатый пол ринга.
«Нокаут!» — закричали ребята.
Фролов выполз с ринга. Кто-то похлопал его по спине. Фролов не улыбнулся. Он вытер пот со лба перчаткой, которая вспорола прыщ и размазала капельку крови.Кузьменок встал и выполз из ринга на другую сторону.
– Наверное, совсем пересилил, – дрессировщик посмотрел то на Фролова, то на Кузьменка. «Я не хотел, чтобы это произошло. Я думал, что этот бой будет примером равной силы. Ладно, пусть следующая пара поднимется туда…»
Мы с Кузьменком пошли на остановку. Он все еще был весь красный. Одна из его щек распухла. «Он легко отделался, — сказал Кузьменок. «Этот идиот-тренер не имел права говорить, что наш матч окончен.Я бы прикончил его».
— Он тебя побил, — сказал я.
«Что? Он не надрал мне задницу; ты получил это? Он просто легко отделался. И что, ты думаешь, ты надрал Скворцову задницу?
«Я никогда не говорил, что знаю. Это была ничья».
«У нас тоже была ничья».
— Ну да, ничья, — сказал я.
«Хорошо, а что, если он надерет мне задницу», — сказал он. — Но не болтай об этом в школе, ладно?
Мама и Папа сидели на кухне и ели котлеты с сосисками.Наташи дома не было.
«Тренировка давно закончилась?» — спросила мама.
«Сорок минут назад. С тех пор я возвращаюсь домой».
«Лучше сразу домой. Вместо того, что ты делаешь, дурачиться там весь вечер. Результат этого бизнеса очевиден в вашей зачетной книжке. Все тройки и ноль за поведение на неделе. Я не могу понять, почему он записался на бокс, — сказала она папе.
— Бокс — хорошая идея, — сказал Папа. «Человек должен научиться постоять за себя.Я поддерживаю его в этом».
«Все в порядке, если это не мешает его учебе. До конца года осталось всего несколько месяцев, а у вас так много троек, которые нужно исправить».
— Я их починю, — сказал я. — Тебе не нужно об этом беспокоиться.
«Мы ни о чем не беспокоимся. Ты тот, кто должен волноваться, что в этом году у тебя будет тройка».
«Мне все равно».
«Серьезно? Что заставило тебя сказать это? Мама сказала. «Ты мог бы меньше заботиться о своем отчете о проделанной работе?»
«Отчеты о прогрессе ничего не значат.Наташа получила только три четверки, а остальные пятерки, не так ли? А потом в институте получила все тройки».
«Этот разговор не о ней, а о тебе».
«Тихо, слушай, что они говорят!» Папа встал и включил радио.
«…авария на Чернобыльской АЭС», — сказал диктор. «В результате взрыва на втором реакторе погибли два человека, а также несколько единичных случаев радиационного фона».
*
Школьный парадный строй прошел по проспекту Мира, мимо магазина школьных принадлежностей, магазина Колбасы и книжного магазина Просвещение , пересек в конце улицы Первомая и вышел на площадь Ленина.С шестого этажа Дома Советов висели портреты: Маркс, Энгельс, Ленин. У Энгельса голова была очень маленькая, а у Ленина очень большая. Со стороны портретов, начиная с предпоследнего этажа, с окон задрапирована красная материя. Ниже, со стороны площади Ленина, портретов было еще больше. Первый справа был Горбачев, остальных я не знал.
Однажды папа взял меня с собой на парад, когда я была маленькая, но мы не стояли строем с его завода, просто шли.Однажды мы видели женский духовой оркестр ГУМ , идущий по улице Первого Мая, все в желтых шляпах с черными полосками, белых рубашках, синих юбках и желтых ботинках на каблуках. Единственным отличием в них были их прически: у некоторых были хвостики, у некоторых были просто длинные, а у некоторых были коротко подстрижены.
Долгобродов сказал Тимуру: «Я звонил сестре в Днепропетровск — она сказала, что там уже паника из-за ЧП на электростанции. Погибли якобы не два человека, а несколько десятков и серьезное ядерное заражение…»[iii]
«Я слушал Голос Америки — там говорили, что радиоактивное облако движется по Европе, значит, мы уже можем быть в нем…»
«Что это значит?»
«Значит, нам действительно не стоило выходить сегодня на парад, тем более со школьниками.Но все всегда так. У нас серьезные разговоры только о перестройке и демократии…»
«Ладно, ладно, не надо кричать об этом. Особенно вокруг учеников.
«Думаешь, они ничего не понимают? Они уже достаточно взрослые, чтобы понять это».
Я проснулся… За окном было пасмурно. Вероятно, ночью шел дождь. Перила на балконе были мокрые. С антенных проводов свисали капли. Вдали, за домами, проезжал поезд.На кухне играло радио:
. Сегодня День Победы
Аромат пороха
Пронизывает этот праздник
С сединой в бакенбардах
Мы найдем радость
Со слезами на глазах
День Победы!
День Победы!
День Победы!
[i] Я тебя достану! — классический советский мультфильм, в котором злодейский волк вечно пытался поймать главного героя кролика.
[ii] Катя Лычева была советской школьницей, которую пригласили посетить США в 1986 году в ответ на более ранний визит в Советский Союз американской школьницы Саманты Смит в 1983 году.Визит Лычевой широко освещался в советских СМИ, и на короткое время она стала знаменитостью.
[iii] Днепропетровск – крупный город на востоке Украины ниже по течению от Чернобыля на реке Днепр.
Выпуск 31 – 2020 – Ник Халперн о Роберте Лоуэлле
Эхо-камера брака
Письма дельфинов: 1970–1979: Элизабет Хардвик, Роберт Лоуэлл и их круг
(Фаррар, Штраус и Жиру, 2019)
Книга Роберта Лоуэлла « Дельфин », опубликованная в 1973 году, была одной из самых известных поэтических книг своего времени.Лоуэлл оставил свою жену, Элизабет Хардвик, а затем взял письма, в которых она умоляла его вернуться к ней, и включил их, иногда измененные, иногда нет, в сонеты, составившие «Дельфин ». В 2019 году Саския Гамильтон редактировала The Dolphin Letters: 1970–1979: Элизабет Хардвик, Роберт Лоуэлл и их круг. Дельфин , вероятно, должен был стать для Лоуэлла исследованием, даже прославлением его собственной психологической и поэтической находчивости и универсальности. Письма дельфинов показывают нам, как Лоуэлл отреагировал, когда его друзья столкнулись с неизбежными этическими вопросами, вызванными использованием им писем Хардвика. Он приветствовал вопросы; если он не находил их бесконечно поглощенными собой, он был готов войти в них и развлечь их с теми, кто был ими очарован, и он стремился продемонстрировать глубокую заботу о чувствах человека, который их воспитал. Особую интенсивность придает обсуждение моральных вопросов и интенсивность, которую Лоуэлл жаждал.В то же время такие разговоры означали для Лоуэлла своего рода мгновенную близость, иногда совершенно новую, иногда восстановленную. Но, может быть, больше того, он был очарован теми голосами, которые люди использовали, когда были напряжены. Лоуэлл хотел, написав Дельфин , выяснить, каких акустических эффектов он мог добиться в эхо-камере книги сонетов о браке. Как мог язык возмущения и негодования, озвученный до и после выхода книги, не очаровать его? Очень знакомые голоса писали ему в незнакомых тонах.Незнакомые люди писали ему в интимных тонах. Для поэта вроде Лоуэлла это было очень интересно.
Все письма больно читать. Иногда это происходит из-за того, чего автор письма еще не знал. Хардвик написал Лоуэллу, находившемуся в Англии, 14 апреля 1970 года: «Как я скучаю по тебе! Я написала Бруксам, что если вы пробудете в браке достаточно долго, то обязательно влюбитесь, и я передаю это вам. Без тебя так одиноко». Позже в письме она спрашивает: «Интересно, ты уже в Оксфорде?Дайте мне знать несколько вещей. Один, когда вы вернетесь. Мы должны составить здесь планы на июньские встречи, поездку в Мэн, подготовку к лагерю и т. д. (Их дочь Харриет собиралась в летний лагерь.) Лоуэлл, уехавший в Англию на стажировку в All Souls College в Оксфорде, начал стажировку 24 апреля, а 30 апреля завел роман. Когда Хардвик узнал, что Лоуэлл решив продлить его пребывание в Англии, она тут же заподозрила, что у него очередная маниакальная фаза и еще одна внебрачная связь.У Лоуэлла было биполярное расстройство, и во время маниакальных фаз у него часто были дела, к которым серьезно относился только он. Когда Хардвик узнала, что роман был с Кэролайн Блэквуд, она подумала, что это должно быть совершенно несерьезно. Блэквуд, как знал Хардвик, был жадным, театральным, неряшливым пьяницей, смешным. У Лоуэлла было бы , чтобы он сошёл с ума, чтобы связываться с кем-то вроде этого. Роману придет конец, Хардвик была уверена, как только ее муж снова придет в себя. Но когда это не закончилось и когда Лоуэлл написал об этом Хардвику, как будто это имело большое значение, Хардвик пришел в ярость — и в ужас.26 июня 1970 года она написала Лоуэллу: «Вы не можете обращаться с людьми так, как хотите, вы и Кэролайн. Кэролайн глубоко деструктивна и невротична». И далее в том же письме: «Я презираю ваше положение. Я не завидую этому, а ужасаюсь. Как я мог ревновать к Кэролайн? Она очаровательна, жалка и нереальна». Позже в письме Хардвик написал: «Выбор, который вы сделали, нелеп, разрушительен и нереален. Вас погубит нереальность, испорченное богатство, чужая земля.(Блэквуд был очень богат.) Лоуэлл пригласил Харриет в Англию в гости. Хардвик написала своей близкой подруге Мэри Маккарти 30 июня 1970 года, что «Гарриет очень расстроена, потому что Кэл [прозвище Лоуэлла] говорил со всей той отстраненностью и веселостью, которую вы так хорошо знаете, не желая этого, о пролетающей Харриет и т. д.». В письме Маккарти 2 августа 1970 года Хардвик вернулся к теме Блэквуда. «Я боюсь, что она станет для него ужасным бедствием из-за своей собственной глубокой неуравновешенности». Она была права. Когда Лоуэлла госпитализировали из-за особенно тяжелого маниакального эпизода, Блэквуд написал ему: «Я знаю, что будет лучше, если я не увижу тебя и не буду разговаривать с тобой, пока твой приступ не закончится.
Хардвик и Лоуэлл регулярно поддерживали связь до самой смерти Лоуэлла в 1977 году. Уже одно это удивительно. Что поражает , так это то, что ее письма, когда они не были язвительными, на самом деле были ласковыми и остроумными. Она была в ярости, но она также была добра к нему. Отчасти, без сомнения, ею двигало сострадание — он был биполярным, — но в основном, возможно, ее мотивация сводилась к простой верности и любви. Его манеры, с другой стороны, были иногда дерзкими, иногда извиняющимися, иногда теплыми и забавными, а часто невесомыми.Он мог показаться легкомысленным. 17 сентября Хардвик написал Маккарти: «Я считаю, что с Кэлом невозможно победить. Он не пожалеет вам ничего, меньше всего этой ужасной легкомысленности и небрежности в самых глубоких чувствах вашей собственной жизни, а также и его собственных». Лоуэлл вел Хардвика вперед, давая ей поверить, что он может вернуться к ней. Она предложила приехать в Англию, чтобы увидеть его и позаботиться о нем. «Это добросовестность , а не жена-маневр», — написала она ему. Затем Лоуэлл сообщил ей, что собирается остаться с Блэквудом навсегда.29 октября 1970 года Хардвик написал Маккарти: «Он такой детский мучитель — этот злобный косой взгляд, который он тебе бросает, — и такой жуткий, все больше и больше». 7 ноября 1970 года Лоуэлл снова повел Хардвика, написав: «Может быть, вы могли бы вернуть меня, хотя я причинил большой вред». 16 ноября он написал: «Я думаю о тебе и Харриет. Я ревную. Впусти меня снова в свой круг». Однако он снова решил навсегда остаться с Блэквудом. Он чувствовал себя виноватым, сказал он Хардвику и другим, за то, что повел Хардвика.Он никогда не собирался мучить ее. Он раскаивался. 29 марта 1971 года он написал Хардвику: «Наше время на этой земле так мучительно коротко. Двух дополнительных жизней было бы слишком мало, чтобы очистить мой характер, чтобы искупить вину». Он употребляет слово остро , вероятно, потому, что надеется, что само его письмо прозвучит остро.
Есть много писем, в которых Лоуэлл явно позволял Хардвику думать, что она хранит его истинное «я», думать, что она видит его яснее, чем кто-либо, и думать, что она может лучше, чем кто-либо, точно контролировать расстояние, на котором он находился. отпал от этого настоящего я.Но Лоуэлл считал себя обладателем множества личностей. Его друзья считали его иногда маниакальным, иногда депрессивным, а иногда «самим собой», но он знал, что он был большим человеком, чем это. Если было трудно сказать, кем он был «на самом деле», иногда (для него) было волнующе не знать. Моллой Сэмюэля Беккета говорит: «Да, иногда случается и иногда будет происходить снова, когда я забываю, кто я такой, и расхаживаю перед глазами, как незнакомец». Слово “стойка” подходит. Что может быть страшнее, но, может быть, и радостно для того, кто, немного утомленный жизнью, может вдруг почувствовать себя не то чтобы освеженным, а чужим самому себе? Бывают моменты, когда Моллой, кажется, признает, что у него действительно есть основная идентичность, но затем он сразу же ставит под сомнение свою уступку.«Человек есть то, что он есть, по крайней мере частично». Между тем, хотя идея содержания множества кажется многим людям клише (это правда, но неинтересно), она никогда не ощущается таковой для человека, который сделал открытие. Лоуэлл не думал о том, насколько все мы многогранны. Он также не связывал себя с людьми, страдающими множественным расстройством личности. Это было просто еще одно унылое расстройство, как и его собственное. Он думал о том, каково это иметь множество не личностей или граней, а самостей, ни одна из которых не отвечает ни за какую другую (это доказывает существенную подробность), каждая из них похожа на другую (так что они могут ошибаться). друг для друга), все творческие, магнетические и увлекательные.
Всегда были те, кто верил, что Лоуэлл, как и все остальные, имеет реальное, подлинное, центральное «я» и что его жизнь — это история, как и у всех, и что ее сюжет (или, по крайней мере, сюжет его поэтической карьеры) мог бы быть более или менее предсказуемо. Хелен Вендлер, например, писала: «Лоуэлл выбрал определенную траекторию: кривую, которая начинается с возможности и мрачно заканчивается необходимостью». Другие люди позволили Лоуэллу две личности или, по крайней мере, два голоса, которые находились в напряжении друг с другом.Друг Лоуэлла, Питер Тейлор, писал: «Он не допустит, чтобы какой-то отдельный опыт лишал его права и доступа к чему-то противоположному. Он даже никогда не хотел полностью отказываться от брака. Он хотел, чтобы его жена и дети были рядом с ним в старомодном доме, и все же он хотел быть свободным и в городе. Кто, конечно, всего этого не желает? Но он хотел бы и того, и другого». Оба, да, но больше, чем оба. А если дело было в траекториях, то он хотел больше, чем одну траекторию, больше, чем две.Он хотел иметь доступ не только к одному себе и его противоположности, это было у всех. Чего Лоуэлл хотел, так это доступа ко всем вообразимым, на самом деле ко всем играбельным «я». Он хотел перейти от мрачной необходимости к возможности. И он хотел дать голос в своей поэзии (и своих письмах) всем этим возможным личностям.
Лоуэлл всегда внимательно следил за тем, как другие поэты разграничивали возможностей, и всегда язвительно или «резко» — если использовать одно из любимых слов Хардвика — по этому поводу. В письме Элизабет Бишоп о Рэндалле Джаррелле (опубликованном в The Letters of Robert Lowell (2005), отредактированном Саскией Гамильтон) Лоуэлл писал: «Рэндалл не думает, что взрослое существо не является человеческим.Озабоченный возможностью, Лоуэлл видел для нее аналогии там, где мы не могли бы. Если противник подстрелит вашу лошадь из-под вас в бою, вы в опасности, если, скажем, у вас нет еще одиннадцати лошадей. Лоуэлл в одном из своих ранних сонетов прославляет своего предка Чарльза Рассела Лоуэлла за то, что из-под него выстрелили двенадцать лошадей. Что так растрогало его в этом анекдоте? Бравада, наверное. Находчивость. Радостное чувство, что лошадей всегда больше. Такое же счастье можно было найти в его знаменитой любви к ревизии.Стихотворение, как и человек, должно быть в состоянии процветать в бесчисленных версиях, все черновые, каждая многообещающая. Фрэнк Бидарт в предисловии к « сборнику стихов» Лоуэлла (2003) рассказывает нам об удовольствии Лоуэлла узнать, что существует ряд сильных черновиков одного из его стихотворений. Какая была реальная версия? Каждый из них, все они, любой из них. Навязчивое генерирование вариантов Лоуэллом помогло ему почувствовать, что он живет как можно разнообразнее, вырвать фразу Фрэнка О’Хара из ее более безобидного контекста.Тогда было невозможно сказать, какая версия была настоящей, в поэзии и в жизни. Для Лоуэлла великие события — скажем, брак, развод или рождение детей — не обязательно затрагивали все наше существо, как мы любили говорить. Они задействовали одно из наших «я» — и, возможно, они не слишком задействовали даже это «я».
Все это время Лоуэлл работал над Дельфином . Он чувствовал себя немного неловко из-за откликов, которые он мог получить на книгу. 25 апреля 1971 года он написал Стэнли Куницу, что Хардвик «будет чувствовать себя ушибленным из-за близости.Она должна покорить все сердца, но что это, когда тебя бросают и снова оставляют в печати?» В декабре 1971 года Лоуэлл написал Фрэнку Бидарту письмо с просьбой приехать в Лондон, чтобы помочь ему со стихами для книги. «Вы видите, насколько уникальными и бесценными будут ваши советы и забота. Все началось с того, что я пытался обойти растущее давление, чтобы я не публиковал «Дельфина» (по моральным соображениям)».Но он мог быть расплывчатым, потому что писал Бидару, который не возражал против книги с моральной точки зрения. Бидар, как и Лоуэлл, был за то, чтобы жить как можно разнообразнее. (Хардвик, как показывают письма, стал презирать Бидарта.)
Жить как можно разнообразнее — это прекрасно, мог бы сказать читатель того времени, попадая в позу брани, но Лоуэлл был мужем и отцом, писавшим о жене и дочери. Если это звучит как-то старомодно в своем тоне превосходства и моральной уверенности, это правда, что Дельфин был во многом своего времени.Гарольд Блум отверг Лоуэлла как автора исторических произведений, и в некотором смысле Дельфин является историческим произведением. « сцен из свадьбы » Бергмана вышли в 1973 году, как и «Портрет или свадьба » Найджела Николсона. В 1974 году вышел сериал «, как выжить в браке » и итальянская комедия «, пока брак не разлучит нас». Крамер против Крамера вышел в 1979 году . Трудно было думать о женитьбе, не думая о разводе.Люди цитировали друг другу статистику разводов и чувствовали себя упрямыми и безответственными. Слово «брак» само по себе сулило безнадежность тем, кто был в центре событий, и веселье тем, кто находился на расстоянии. Брак был если не мертв, как роман или Бог, то устарел, как форма сонета. Однако, если это было устаревшим, это все еще было у всех на уме. Для любого, кто пытался писать романы и сонеты, брак был идеальной темой. Если к 1973 году брак кому-то казался избитой выдумкой, тем не менее для Лоуэлла и других писателей того периода это было величайшей выдумкой — поместить фразу Уоллеса Стивенса в новый контекст.Если в это почти никто и не верил, то люди все еще задавались вопросом, каково им было бы верить в это или насколько аморально было бы притворяться, что верят в это. Сегодня мы одержимы не столько женитьбой, сколько злокачественными мужчинами-нарциссами и мужчинами-социопатами. Имеет смысл, что The Dolphin вышел в 1974 году, а The Dolphin Letter s вышел в 2019 году.
ОднакоЛоуэлл о браке не был похож на других писателей. Он повторно адаптировал режимы, которые читатели не ассоциировали с супружеской близостью.Когда Уитмен говорит: «Я велик, я вмещаю множество», мы понимаем это как некий восторженный возглас, обращенный ко всем, к кому угодно, но, вероятно, не к возлюбленному или супруге. Лоуэлл из поздних сборников сонетов — История (1973), Для Лиззи и Харриет (1973) и Дельфин (1973) — мог вообразить фразу Уитмена в контексте разговора в постели. «Разговоры в постели» — это название стихотворения Филипа Ларкина, поэта, которым восхищался Лоуэлл. В этом стихотворении Ларкин говорит о том, как тяжело, когда отношения распадаются, «найти / Слова сразу верные и добрые / Или не ложные и не злые.Муж в брачных стихах Лоуэлла вполне мог думать (и готовиться сказать) что-то правдивое и недоброе. Я велик, я вмещаю множество истинен и недобр, но также похвальба и предостережение. Среди множества содержавшихся в нем Лоуэлла были зловещие и неприступные одинокие люди, которые населяют его ранние стихи, те, что в «Замок лорда Вири» (1946) и «Мельницы Кавано» (1951), ни один из которых, мягко говоря, не был Брачный материал. Лоуэлл с самого начала был очарован тем, что происходит, когда такие фигуры становятся мужьями.В «Между крыльцом и алтарем», стихотворении из замка лорда Вири , он пишет: «Я поворачиваюсь и шепчу ей на ухо. Знаешь, / Я хочу бросить мать и жену / Ты бы не привязал меня к ним на всю жизнь…» Часто одинокие мужчины были религиозными маньяками. В другом стихотворении из той же книги «Там, где кончается радуга», Лоуэлл пишет: «Жертва поднимается по ступеням алтаря и поет: / «Осанна льву, ягненку и зверю, / Кто обмахивает лик печи ИС крыльями. / Я дышу эфиром моего свадебного пира.«Самым поразительным словом в стихотворении «Час скунса» из Life Studies (1959) должно быть слово «наш» ближе к концу. «Я стою на вершине / наших задних ступеней и дышу насыщенным воздухом». С кем живет говорящий? Или там тело? Тон мужа меняется по мере того, как мы приближаемся к Дельфин, в странное сочетание садизма и нежности, сочетание, которое является клише в фильмах ужасов, но редкое и, следовательно, тревожное в лирике. Что больше всего беспокоит, может быть, в фигурах Лоуэлла с привидениями, так это то, что они часто уделяют чрезвычайно пристальное внимание своим женам.Такие мужья традиционно думали о чем-то другом. Скажем, проект. Кейсобон, например, в романе Джорджа Элиота « Миддлмарч, » сосредоточился на написании « Ключ ко всем мифологиям ». Муж в стихотворении Лоуэлла сосредоточен на своей жене. В своем стихотворении «Мужчина и жена» мужчина в стихотворении (он мужчина с женой, но почему-то не муж) наблюдает за женой. Она тоже нацелена на него. «Бессонная, ты прижимаешь / подушку к своим впадинам, как ребенок; / твоя старомодная тирада — / любящая, стремительная, беспощадная — / разбивается, как Атлантический океан, об мою голову.Это должно быть приятно. Не только она сосредоточена на нем, но и весь Атлантический океан.
Человек, который хочет жить как можно разнообразнее, нуждается, по мнению Фрэнка О’Хара, в благодати, которую можно было бы назвать в данном контексте удачей. Такой человек мог бы хотеть, наряду с удачей, средство реализации. Не Лоуэлл. Он хотел принципа реальности. Он пытался привлечь на эту роль своих жен, хотя его вторая жена, Хардвик, была единственной, кто имел на это какие-либо способности. Некоторые мужья-поэты, вступившие в брак с ведущей реалити-шоу, считают, что решили одну из центральных проблем жизни и поэзии.Читатель также расслабляется. Мы думаем, что видим, как работает брак: жена олицетворяет здравый смысл и порядочность, а это те добродетели, которым должен следовать поэт, поскольку каждый лирик в основе своей гуманист, верный в каком-то глубоком и центральном смысле. В то же время нам кажется, что мы видим, о чем на самом деле стихи. Читая сонет за сонетом в Дельфин , мы благодарны за то, что есть что-то столь же обнадеживающее, как принцип реальности, который проведет нас до конца книги. У поэта должна быть траектория, так как он не может пойти по всем дорогам сразу, а принцип реальности есть не что иное, как траектория.Если Лоуэлл мечется в мире возможностей, говорим мы себе, он направляется в страну мрачной необходимости, где мы, его читатели, ждем его, надеясь убедить его (мысленно), что это не мрачный. (Лоуэлл посетил эту землю, когда написал свою последнюю книгу « День за днем ».)
Однако Лоуэлл понимал, что изложение принципа реальности в книге может породить больше проблем, чем решить. Можно ли было представить кого-то как принцип реальности и в то же время сделать его правдоподобным человеком? Он попытался решить эту проблему, присвоив письма Хардвика.Она «удивительно терпелива, удивительно нетерпелива», по выражению Кэлвина Бедиента; она чувствует праведное негодование, ее цели всегда уместны, старый Юг или ее сводящий с ума муж. Она стремительна, любвеобильна, беспощадна. Она есть принцип реальности. Но есть что-то лукавое и зловещее в обращении с ней Лоуэлла. Он становится бесконечно конкретным, а она должна быть абстракцией, хотя и благородной, и той, кому позволено (поскольку Лоуэлл предвосхищает наши возражения) сколько угодно говорить о частностях, особенно если они являются частностями Лоуэллова семейный кризис.Близость Лоуэлла к принципу реальности (независимо от того, представлена ли она в настоящее время человеком или нет), его история с ним, его ощущение возможного или невозможного будущего с ним, его потребность в нем, его снисходительность к нему создают неудобные, тревожные стихи. Человек, созданный для представления принципа реальности, не может быть настоящим, а человек, который не является реальным, не может, в конце концов, быть действительно ранен или страдать от настоящей боли. Лоуэлл, должно быть, знал об этом, и, возможно, было что-то коварное и, может быть, немного мстительное в его изображении Хардвика в Дельфин .
Лоуэлл сказал интервьюеру, что одна из причин, по которой он никогда не мог написать роман, заключалась в том, что он не мог писать диалоги. Неспособность написать диалог кажется важной частью информации о писателе, даже поэте. Интересно отметить, что больше, чем диалоги, Лоуэллу нравилось что-то похожее: обмен фразами, не стихомифическими, а с недельным или двумя перерывами между фразами. При таком обмене было мало шансов на настоящую связь. Как будто Лоуэлл воспринял фразу Форстера «только подключение» как разочаровывающее ограничение. Подключить только ? Связи могли быть интенсивными, драматичными и полными возможностей для поэта, но такими же были и разорванные связи. Разорванная связь, постоянная или временная, даже представляла собой собственную форму близости, недостаточно использованную в поэзии.
Он был прав, беспокоясь о том, что его друзья скажут о Дельфине . Элизабет Бишоп, например, была в ужасе. Она написала Лоуэллу, восхваляя стихи как стихи, но, напомнив Лоуэллу, что «Лиззи не умерла», добавила, что «существует смесь фактов и вымысла», и вы изменили ее писем.Это «бесконечное озорство», я думаю. Первая, страница 10, настолько шокирует — ну, я не знаю, что сказать. И страница 47… и еще несколько после этого. Можно использовать свою жизнь как материал — во всяком случае, — но эти письма — не нарушаете ли вы доверие? ЕСЛИ вам дали разрешение — ЕСЛИ вы их не меняли… и т. д. Но арт просто не стоит столько . Я все время вспоминаю чудесное письмо Хопкинса Бриджесу о том, что «джентльмен» — это самое высокое существо, когда-либо задуманное, — даже выше, чем «христианин», уж точно, чем поэт.Это не «мягко» — использовать таким образом личные, трагические, мучительные письма — это жестоко». Бишоп добавил: «Я совершенно уверен, что то, что я говорю (так плохо), не сильно на вас повлияет. Вам будет грустно из-за того, что я так себя чувствую, но продолжайте свою работу и публикации». Она была права. Ему действительно было «грустно» из-за того, что она так себя чувствовала, и он продолжал свою работу и публикацию точно так же.
Бишоп предложил некоторые исправления, которые могли бы сделать стихи менее жестокими, и Лоуэлл внес некоторые из этих изменений.Однако его ответ на ее письмо от 28 марта 1972 года был тупым и елейным. «Теперь письма Лиззи? Я видел в них не клевету, а сочувствие, хотя ей обязательно было ужасно читать. Она — острота книг, хотя это едва ли делает их добрее к ней. Я мог бы сказать, что буквы вырезаны, частично подделаны; Я думал об этом (я приписываю Лиззи то, что сочинил сам или сказал кто-то другой. Я вычесал оскорбления, истерику, повторение). мое изобретение.Вынул самое худшее, написанное против меня, чтобы не давать себе в суд и не казаться жалостливым к себе. Или, может быть, я не хотел их писать. Обещаю, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ответить на ваши пронзительные мысли. Конечно, я думал об этих вещах почти много лет. Как ни странно, это техническая проблема, а также проблема джентльмена. Как вообще можно рассказать историю без букв? Я приложу к этому свое сердце». Называя моральную проблему «технической проблемой», это звучит как проблема, которую он любит: казалось бы, неразрешимая, но в конечном итоге управляемая с помощью его очень специфического набора навыков.Лоуэлл говорит Бишопу, что уже начал с удаления «оскорблений, истерии, повторений» из писем Хардвика. Если назвать это «проблемой джентльмена», это звучит так, будто он задается вопросом, где в Лондоне лучше всего найти сшитые на заказ костюмы.
Лоуэлл любил использовать фразы дословно, но еще больше он любил их перефразировать. Чужие фразы (и чувства) были предварительными, были набросками, как и его собственные фразы и чувства. Он слушал вас, он слышал вас, он был чувствительным, если использовать слово семидесятых годов, и что может быть лучшим доказательством, чем вернуть вам ваше понимание в перефразированном письме или стихотворении, то есть улучшенном? В письме к Бишоп от 4 апреля 1972 года Лоуэлл объяснил ей, в чем заключались ее настоящие возражения.«Позвольте мне перефразировать для себя ваши моральные возражения. Это откровение (с документами?) жены, которая хочет, чтобы муж от нее не уходил, и который от нее уходит. Вот в чем беда, а не в смеси правды и вымысла. Вымысел — никто не будет возражать, если я скажу, что на Лиззи было пурпурно-красное платье, хотя оно было желтым. На самом деле мои версии ее писем достаточно верны, только более мягкие и резко урезанные. Оригинал душераздирающий, но бесконечный». Используя слово «душераздирающий», Лоуэлл пытался звучать учтиво и благородно, но вместо этого он звучит маслянисто, а слово «бесконечный» жестоко.Лоуэлл написал Бидарту 10 апреля 1972 года: «Я прочитал и долго думал над письмом Элизабет. Это своего рода шедевр критики, хотя ее крайняя паранойя (Ради бога, не повторяйте этого) по поводу разоблачений придает ему дикость. Большинство людей почувствуют что-то из ее сомнений. Ужасно не смешение фактов и вымысла, а то, что жена умоляет мужа вернуться, что подтверждается «документами». В более позднем письме Бидару от 15 мая 1972 года он вернулся к этой теме. «Я действительно думаю, что Элизабет в основном права, хотя она особенно (почти неразборчиво) чувствительна к личным разоблачениям.«Можно было бы сказать, что Лоуэлл особенно (почти неразборчиво) стремился к приватному разоблачению.
Хардвик наконец увидел книгу. Спустя годы она описала свои чувства в интервью первому биографу Лоуэлла Яну Гамильтону: «Я была искренне потрясена и потрясена, когда увидела книгу, то, как он ее использовал, искажение букв, написание некоторых для меня строк, не написанное мной, моим голосом». 5 июля 1973 года Хардвик написал Лоуэллу: «Я чувствую, что наш брак с самого начала был полной ошибкой.Теперь мы вошли в историю как ужасно злая и ненавистная пара. Выходит рецензия, в которой Гарриет называют «Вымышленным ужасным ребенком». Она ничего не знает обо всем этом. Обзор, о котором говорил Хардвик, был написан Марджори Перлофф и опубликован в The New Republic в июле 1973 года. Саския Гамильтон предлагает читателю отрывок из обзора в сноске. «Именно Лиззи становится доминирующей фигурой в сонетах, и она изображается, возможно, невольно со стороны Лоуэлла, как Темная Леди или Супер-Стерва par excellence.В своих письмах и телефонных звонках она постоянно похлопывает себя по плечу за то, что бежала в Далтон, чтобы узнать оценки Гарриет, или ехала в лагерь, и раздражительно останавливается на доброте Гарриет […] Бедняжка Гарриет появляется на этих страницах как один из самых неприятных детей. фигуры в поэзии; только Маргарет Хопкинса, оплакивающая уход Голденгроувса, может соперничать с ее надоедливой моральной добродетелью. Поэтому трудно участвовать в колебаниях поэта, потому что Лиззи и Харриет, кажется, получают не больше, чем заслуживают.А поскольку это все-таки настоящие люди, недавно пережившие описанный кризис, начинаешь сомневаться во вкусе Лоуэлла». Хардвик продолжает: «Я близок к срыву, а также параноик и боюсь того, что вы можете иметь в запасе, например, безумное использование этого письма. Я не хочу писать тебе снова. Твоя жизнь принадлежит только тебе и не имеет ко мне никакого отношения». Она добавила после своей подписи: «Я была бы признательна, если бы вы показали это письмо Кэролайн, чтобы она могла узнать, как обстоят дела.Я писал это много раз, каждую часть. Я не буду писать это снова. Делай, скажи, чувствуй, что хочешь. Как, впрочем, и он.
В тот же день Хардвик написал Роберту Жиру, Фаррару Штраусу Жиру, издателю Лоуэлла. «Я пишу, чтобы поделиться с вами своими мыслями по поводу публикации «Дельфина», и пошлю копию этого письма мистеру Монтейту в Фабер. Я глубоко огорчен тем, что вы оба довели эту книгу до публикации, не спросив у меня разрешения на расточительное использование моих писем, на использование в самом интимном смысле моего имени и имени моей дочери.С тех пор как эта публикация была проанализирована под моим собственным именем в печати, я получила хорошие оценки как жена и человек в некоторых чтениях, общее пренебрежение и упреки в других чтениях. Я не знаю другого случая в литературе, когда человека эксплуатируют в якобы творческом акте, под его собственным именем, при его собственной жизни». Она продолжила: «В книге так много неправильных впечатлений — ничего о моей готовности развестись, о моем принятии ситуации, о хорошем настроении себя и о чрезвычайно приятной удовлетворенности моей дочери.Я нашел в книге письма самого раннего периода моих страданий, приложенные к своду, написанному много позже. Я очень хочу заявить вам, что опечален и глубоко возмущен не только одним использованием моих писем без разрешения, но и многими, многими плохими последствиями для меня вашего согласия на публикацию без какой-либо консультации со мной».
16 июля 1972 года Лоуэлл написал Хардвику: «На этой неделе я был под впечатлением от мыслей о тебе. Публичность очень ядовита; Я думаю, что должен был предвидеть это более четко.За исключением мисс Перлофф, их можно было ожидать. Едва ли она может сделать заявление без ошибочного и обидного вывода. Боюсь, она слишком долго размышляла о нас. Я не могу слишком сильно защищаться, или, во всяком случае, не должен был бы в данный момент, если бы мог». Часть его, должно быть, была довольна тем, что Перлофф так долго размышлял. Он только что написал Бидару, что «долго думал» над письмами Бишопа. В идеальном мире все, а не только Лоуэлл, должны были бы долго думать о Лоуэлле.И Атлантический океан обрушится ему на голову. После еще нескольких предложений Лоуэлл сказал Хардвику: «Я думаю, что переживаю многие из ваших чувств. Я страдаю.” (Все восприятие Лоуэлла как человека зависит от того, как читать эти последние два предложения.) 26 июля 1972 года Лоуэлл написал Жиру: «Письмо Лиззи [к Жиру] читается для меня так, как будто его просмотрел юрист. В тот же день она прислала мне письмо (написанное много раз) в том же тоне, но иррациональном и бессвязном».
В августе 1972 года Эдриенн Рич написала обзор History , For Lizzie and Harriet и The Dolphin для American Poetry Review .Вот та часть, которая стала известной: «Наконец, что можно сказать о поэте, который, бросив жену и дочь ради другого брака, потом называет книгу их именами и присваивает себе письма бывшей жены, написанные в состоянии стресса и боль дезертирства в сборник стихов, номинально адресованный новой жене? Далее Рич процитировал строки 8-15 стихотворения «Дельфин». «Слишком много я сидел и слушал / слова содействующей музы / и, может быть, слишком вольно строил свою жизнь, / не избегая обиды другим, / не избегая обиды себе — / просить сострадания… эта книга, наполовину выдумка , / сеть для угря, сделанная человеком для борьбы с угрями, // мои глаза видели то, что сделали мои руки.Рич писал: «Я должен сказать, что считаю это чушью красноречия, плохим оправданием жестокой и поверхностной книги, что самонадеянно уравновешивать ущерб, нанесенный другим, ущербом, нанесенным себе, — и что остается вопрос — какая цель? Включение писем-стихотворений считается одним из самых мстительных и подлых актов в истории поэзии, которому я не могу придумать прецедента; и то же несоразмерное эго, которое было способно на этот поступок, пагубно действует во всех трех книгах Лоуэлла.Лоуэлл не спускал с критиков глаз буравчика. Если самым сокровенным мотивом Бишоп в нападении на Дельфин был ее необъяснимый страх перед раскрытием личной информации, то здесь, согласно письму Лоуэлла к Стивену Бергу, редактору American Poetry Review, является тайным мотивом Рича: допророческих дней и более десяти лет был одним из моих ближайших друзей. Я мог бы сказать, что она стала знаменитой благодаря своей дешевке и горячности; но это не так.Вся ее карьера была яростью к беспорядку, героическим желанием разрушить свое раннее развитие ради формы и скромности». Если Бишоп был слишком морально привередлив, то Рич был хаотичным и разрушительным.
Хардвик продолжал (по большей части) быть сверхчеловечески добрым и любящим Лоуэлла. 15 июня 1977 года она написала Маккарти, что они с Лоуэллом сближаются. «Нет великого возобновленного романа, но своего рода дружба и выслушивание его горя». Это знакомая история. Муж уходит от жены к другой женщине.Новая жена становится невозможной, и муж начинает все чаще навещать бывшую жену, чтобы пожаловаться на женщину, ради которой он ее бросил. В любом случае Лоуэлл и Хардвик все больше времени проводили вместе. Однако их время вместе продлилось недолго. 12 сентября 1977 года у Лоуэлла случился сердечный приступ в такси, которое везло его из аэропорта Кеннеди в квартиру Хардвика на Манхэттене. Кей Редфилд Джеймсон в своей биографии, Роберт Лоуэлл: поджигание реки, исследование гения, мании и характера, , описывает эту сцену.«Когда такси подъехало к квартире Хардвик, водитель заметил, что Лоуэлл сгорбился и, похоже, спит. Когда он не проснулся, водитель позвонил в дверь Хардвика; она подошла к такси и сразу поняла, что Лоуэлл мертв. Она сопроводила его тело в больницу, в восьми кварталах отсюда».
Читая письма, кажется, что сострадание было ответом, которого Лоуэлл больше всего желал в то время. Но если Лоуэлл хотел сострадания, то для кого из себя он хотел его? Для всех? Чтобы получить сострадание, ему, возможно, придется признать, что у него есть только одно «я», по крайней мере, в моральном смысле.Возможно, ему придется признать, что он раскаивается. Он признался в раскаянии, но, читая его письма, кажется, что это раскаяние человека, который был убежден в своей невиновности и сожалел о том, что заставил других так плохо его понять. (Вариант песни «Don’t Let Me Be Misunderstood» в исполнении Нины Симон был любимцем мужей, которые бросали своих жен в семидесятых.) Если его угрызения совести казались ему искренними, разве они не должны были казаться искренними другим? Морис Бланшо в книге «Писание о катастрофе » (1980) объясняет, почему этого не произошло.«Если среди всех слов есть одно недостоверное, то это, несомненно, слово «аутентичный». Читая эти письма, можно также задаться вопросом: Чего больше всего боялся Лоуэлл? Очередной маниакальный приступ, наверное. Но также: возможно, точное описание. Каждого из себя одного за другим. Не описание его, которое было отправлено ему в письме или сказано ему в лицо. В письме или разговоре описание становилось частью интимного разговора, и он знал, как поступить. Пока речь шла об отношениях, Лоуэлл всегда побеждал.Нет, точное описание не адресовано ему и даже не лично ему. Быть описанным как типа кем-то, кто полностью его понимает и никогда не встречал его и не слышал о нем. Поиск такого описания Лоуэлла может привести такого читателя не к авторам учебников или журнальных статей, а к таким писателям, как Бланшо, Кьеркегор и Сартр. Читатель, найдя их, сбегает из эхо-камеры Письма дельфина , вырывается из «Круга», упомянутого в подзаголовке, и попадает в миры, в которых никакие реальные люди не заставляют страдать других реальных людей.И даже лучше: никто из реальных людей не хочет, чтобы стало известно, что их множество “я” тоже страдают и заслуживают сострадания.
Одним из самых ярких таких текстов является роман Мориса Бланшо « Смертный приговор » (1948). Рассказчик Бланшо, описывая свои отношения с одной из многих женщин, с которыми он был связан, пишет: «Долгое время я разговаривал с ней на ее родном языке, что я находил тем более трогательным, что знал очень мало слов. этого.Что до нее, то она никогда не говорила этого, по крайней мере, со мной, и все же, если я начинал колебаться, сплетать неловкие выражения, составлять невозможные идиомы, она слушала их с каким-то весельем и юностью, и в очередь отвечала бы мне по-французски, но по-французски, отличному от ее собственного, более ребячливому и болтливому, как будто ее речь стала безответственной, как я, на незнакомом языке. И правда, я тоже чувствовал себя безответственным на этом другом, столь незнакомом мне языке; и это нереальное заикание, более или менее выдуманные выражения, смысл которых ускользал далеко от моего ума, вытягивали из меня то, что я никогда бы не сказал, не подумал и даже не сказал бы в настоящих словах: оно искушало меня. чтобы они были услышаны, и сообщали мне, как я их выразил, легкое опьянение, которое уже не сознавало своих пределов и смело шло дальше, чем должно было.Так что я сделал ей самые дружеские заявления на этом языке, который был совершенно чужд мне привычкой. Я предлагал ей жениться по крайней мере дважды, что доказало, насколько вымышленными были мои слова, так как я имел отвращение к браку (и мало уважения к нему), но на ее языке я женился на ней». Дружеские заявления, вымышленные слова. На ее языке Я женился на ней . Провести связи с Лоуэллом легко, но это также означает вернуться в эхо-камеру писем.
Есть еще Кьеркегор, который в « Произведениях любви » (1847) пишет: «Когда человек отворачивается от кого-то и уходит, так легко увидеть, что он уходит, но когда человек натыкается на способ повернуться лицом к тому, от кого он уходит, находит способ ходить задом наперёд, приветствуя его видом, взглядом и приветствием, снова и снова заверяя, что тот идёт сейчас же, или беспрестанно говоря: «Вот я ам» — хотя он уходит все дальше и дальше, идя задом наперёд, — тогда не так легко стать осознанным.Образ знакомый, конечно, муж отказывается сказать, что уходит, отказывается прощаться, а вместо этого говорит: «Вот я». Кьеркегор продолжает: «Так и с тем, кто, богатый добрыми намерениями и скорый на обещания, отступает все дальше и дальше от добра». Хочется спросить: каково это — быть богатым на добрые намерения и расстраиваться из-за реакции других? Сам Лоуэлл интересовался этим вопросом и ему есть что сказать по этому поводу.И вот мы возвращаемся к нему. В своем стихотворении о Роберте Фросте он цитирует Фроста: «Когда я слишком полон радости, я думаю / как мало хорошего мое здоровье сделал кто-либо рядом со мной». Этот тон известен из писем Лоуэлла: добродушное, взволнованное недоумение, что человек не сделал своим близким столько добра, сколько собирался. И есть фраза Кьеркегора «быстро обещать». Это тоже похоже на Лоуэлла. Вспоминая письма, можно представить себе, как Лоуэлл чувствовал, что даже если он был тем, кто нарушал обещания, он в то же время был тем, кто, по крайней мере, давал обещания — и кто давал искренние обещания, и кто хотел сдержать свои обещания, и его нельзя было винить в том, что обещания были нарушены.Иногда непредвиденные обстоятельства нарушают данные нам обещания. Вернемся к Кьеркегору: «С помощью намерений и обещаний он поддерживает ориентацию на добро, он обращен к добру, и с этой ориентацией на добро он все дальше и дальше отдаляется от него назад». Он обращен к добру, по крайней мере . Если ему не всегда удается быть хорошим, это только доказывает, что люди сложны и жизнь трудна. Лоуэлл всегда был готов защищаться от всех обвинений — и некоторые из этих обвинений ставить на себя не потому, что чувствует их справедливость, а потому, что ему нравится драматизм обвинения самого себя (чужие обвинения иногда недостаточно красноречивы) и особенно самозащиты. .Кьеркегор пишет: «Что за борьба такая затяжная, такая ужасающая, такая запутанная, как война себялюбия за самозащиту?» Кроме того, это прекрасная возможность писать стихи из наработанных и еще неиспользованных фраз, своих и чужих фраз, перефразированных.
За всеми этими попытками защиты, конечно, стоит понимание того, что если он и виновен, то он человек искренний. Это слишком поспешно сказано. Он — множество самостей, каждая из которых абсолютно искренна.В своей главе о «недобросовестности» в книге «Бытие и ничто » (1943) Сартр пишет: «При этих условиях, какое может быть значение идеала искренности, кроме как невыполнимой задачи, самый смысл которой заключается в противоречие со структурой моего сознания. Мы сказали, что быть искренним — значит быть тем, кто ты есть. Это предполагает, что я изначально не тот, кто я есть… я могу стать искренним; вот что подразумевает мой долг и мое усилие добиться искренности… …Как мы можем в разговоре, на исповеди, в самонаблюдении даже пытаться быть искренним, если усилие по самой своей природе будет обречено на неудачу и поскольку в тот самый момент, когда мы объявляем это у нас предвзятое понимание его бесполезности? В самонаблюдении я пытаюсь точно определить, что я такое, без промедления принять решение быть своим истинным «я» — даже если это означает, следовательно, приступить к поиску способов изменить себя.” Решиться без промедления быть самим собой . Это отражает желание Лоуэлла заискивать, быть полезным, давать обещания, говорить то, что люди хотят услышать, а именно то, что он имеет истинное «я». Он счастлив сказать вам, что знает, но ни на минуту не верит в это.
Хотя он причинил им боль, он хотел, чтобы люди снова полюбили его. «Впусти меня снова в свой круг », — написал он . Сартр в своей главе о «недобросовестности» в « Бытие и ничто» пишет: «Если бы я был только тем, что я есть , я мог бы, например, серьезно рассматривать неблагоприятную критику, которую кто-то делает в мой адрес, скрупулезно подвергать сомнению себя, и, может быть, быть вынужденным признать в нем истину.— Это Лоуэлл. Он делает вид, что серьезно рассматривает негативную критику — это доставляет ему огромное удовольствие. Чем неблагоприятнее, тем лучше. (Вспомните Атлантический океан.) Но если кажется, что он признает истину в критике, то на самом деле он признает правду о себе, которое является лишь одним из множества самостей. И он неизменно превосходил или перерастал или, по крайней мере, временно отказывался от этого «я». Сартр продолжает: «Я не подвластен всему, что я есть. Мне даже не нужно обсуждать справедливость упрека.Я нахожусь на плане, где меня не коснутся никакие упреки, поскольку то, чем я на самом деле являюсь, — это моя трансцендентность». Такие люди часто остаются безнаказанными. Они убегают от других и, может быть, лучше всего от самих себя; То есть они убегают, все невидимо, от одного себя к другому. Но они не могут избежать описания. Они типа , это правда о них. Они из тех, кто думает, что их никогда нельзя описать, не совсем, не полностью и, следовательно, не точно. Сартр продолжает: «Я бегу от самого себя, я убегаю от самого себя, я оставляю свою изодранную одежду в руках критика.Это точное описание человека, ускорившего события, происходящие в сериях «Дельфин», и «Письма дельфина».
Эссе Ника Халперна о Роберте Дункане появилось в последнем выпуске Free Verse .
[Предыдущая][Следующая]
Международные отношения США, 1961–1963 гг., Том V, Советский Союз
237. Меморандум о разговоре0
Вашингтон, 13 сентября 1962 г.
ТЕМА
- Обсуждение визита Удалла вСССР
УЧАСТНИКИ
- Стюарт Л. Удалл, посол Анатолий Добрынин, г. Добрынин Кертис Камман
Посол и госпожаДобрынин пригласил сегодня Секретарь и миссис Удалл обед в посольстве, чтобы поделиться впечатлениями секретаря о поездке в Советский союз. Миссис Удолл не могла присутствовать; Секретарь поэтому попросил, чтобы репортёр сопровождал его. Текущие международно-политические вопросы не обсуждались.
Посол Добрынин показал Секретарю экземпляр «Правды» с новыми стихами Роберт Фрост.1 Оба выразили мнение, что визит Фроста имел выдающийся успех. Добрынин упомянул, что ни один американский литератор Стенд Фроста еще ни разу не бывал в Советском Союзе. Секретарь заявил, что ценит возможность побывать у Хрущева2 и особенно благодарен за то, что Хрущев получил Мороз. Он заявил, что сделает все возможное, чтобы предоставить возможность Советский поэт Твардовский увидит президента, когда Твардовский заплатит ответный визит в октябре.
Добрынин упомянул подарок Хрущева президенту. Секретарь рассказал о обстоятельства, которые [Страница 500] привели к подарок — дегустация вин и тост за здоровье Президента на вилле Хрущева на Черном море.
Добрынин еще не получил запись разговора Удалла и Хрущева. Он спросил делал ли Виноградов записи, и, узнав, что сделал, спросил счел ли секретарь важным разговор.То Секретарь ответил, что разговор действительно был важным, и в просьба Добрынина, изложенная в две-три фразы Хрущева комментарии по поводу инцидента с У-2 на Дальнем Востоке и по берлинскому вопросу.
Секретарь рассказал Добрынину о его убеждение, которое обменивается на самом высоком уровне, вплоть до главы государства, были важным вкладом в лучшее понимание между СССР и США.Добрынин заявил, что обмен визитами между президентом Кеннеди и Хрущев отметил бы высокую момент его пребывания на посту посла в Вашингтоне, и что он надеялся на такое обмен произойдет, когда придет надлежащее время. Он был одинаково в целом восприимчивы к предложению о том, чтобы вице-президент Джонсон и Фрол Козлов совершили обширные визиты в СССР и США соответственно.
Секретарь упомянул Добрынину что недавние первичные выборы, похоже, показали, что ответственные люди получали поддержку за счет людей с устаревшими политическими взглядами, и что вскоре он будет путешествовать по стране, выступая за кандидаты в Конгресс, поддерживающие политику президента Кеннеди.
Другой разговор крутился вокруг мест, посещенных в Советском Союзе, личностей, встречавшихся на пути, и мнений как о русских, так и американской литературы.
Добрынин упомянул, что планировал присутствовать на открытии сессии ООН Генеральная Ассамблея. Он не сообщил, кто может приехать из Москвы.
Добрынин также выразил надежду, что Министр сельского хозяйства Фриман сможет посетить Советский Союз в течение следующего года или около того. У него было разговаривал с госсекретарем Фрименом в в связи с приездом министра сельского хозяйства СССР Пысина.3
вечерних колоколов Козлов. вечерний звонок, вечерний звонок
вечерний звонок, вечерний звонок, вечерний звонок, вечерний звонок!
Сколько мыслей он делает
О юные дни в родной земле,
Где я любил, где мой отчий дом,
И как я, прощаясь с ним навсегда,
Там в последний раз звон слушал!
Я не вижу светлых дней
Моя обманчивая весна!
А сколько сейчас умерших
Тогда веселый, молодой!
И крепок их погребальный сон;
Они не слышат вечернего звона.
Тоже лежит на сырой земле!
Грустный напев надо мной
В долине подует ветер;
Другой певец пройдёт по нему,
И не я, а он
В мыслях запоёт вечерний звон!
Анализ стихотворения Козлова “Вечерний звон”
Козлов Иван Иванович – поэт, переводчик, друг В. Жуковского и А. Пушкина. «Вечерний звон» — одно из самых известных его произведений, положенных на музыку.
Поэма написана в 1827 году. Ее автору 48 лет, он коллежский советник, семьянин, много лет парализован и слеп.Стихотворение основано на вольном переводе стихотворения 1818 года «Вечерний звон» Томаса Мура, которое он включил в цикл так называемых «Русских песен». Стихи И. Козлова несколько длиннее оригинала, но с сохранением ритма и структуры первоисточника. Он не считал себя только переводчиком, изданным без ссылки на Т. Мура. Она была напечатана с посвящением хорошему другу семьи Козловых – Татьяне Вейдемейер. По жанру – песня, элегия, по размеру – четырехстопный ямб со смежной рифмовкой, 3 строфы.Композиция предметно-круговая. Кроме двух, все рифмы закрыты.
Звуковое написание этого стихотворения очень выразительно, уже с 1-й строфы читатель как бы слышит колокольный звон в искусном расположении рифм. Интонация грустная, но светлая. Автор словно благословляет все: и уходящую жизнь, и течение жизни, потихоньку уносящее близких, веселых, молодых, то самое течение, которое приведет его в могилу. «Другой певец» запоет «вечерние колокола»: завидовать нечему, его ждет тот же конец.Только вечный звон колоколов, знак и символ надежды на воскресение и загробную жизнь, будет продолжать раздаваться по всей земле. Лирический герой вспоминает, как он спешил проститься с семьей, вся его жизнь расстилалась перед ним. «Там, где я любил»: он оставил после себя первую любовь. В «последний раз» на службе в храме. «Моя обманчивая весна»: она так много обещала, но так быстро пронеслась. В «сырой могиле», полагает он, этого звона не слышно. «Я больше не вижу светлых дней»: в переносном смысле — не вернуть то время, в прямом — можно расценивать как аллюзию на И.Слепота Козлова. «Меланхолический напев»: может быть, эмоциональная окраска этого эпитета безрадостна, но не следует забывать, что колокольный звон — это не только праздничный звон, но и размеренные удары колокола, напоминающие о вечности. Повторы усиливают мелодичность этого произведения. Простота и глубокий смысл этих строк понятны каждому человеку.
«Вечерний звонок» И. Козлов назвал цепной реакцией в русском искусстве: композиторы, художники, поэты брали из него строки и образы на вооружение, писали музыку, создавали одноименные картины.
ВЕЧЕРНИЙ ЗВОНОК, ВЕЧЕРНИЙ ЗВОНОК
Слова Ивана Козлова
ТС Вдмрв-ох
Сколько мыслей он вершит
О юных днях я любимый в родном крае, где 9049 .
И как я прощаюсь с ним навсегда
Не вижу светлых дней
Моя обманчивая весна!
А сколько сейчас умерших
Тогда веселый, молодой!
И крепок их погребальный сон;
Они не слышат вечернего звона.
Тоже лежит на сырой земле!
Тоска надо мной напевает
В долине подует ветер;
И не я, а он будет
“Северные цветы”, 1828
Русские песни и романсы / Вступ. статья и комп. В. Гусева. – М.: Ст. лит., 1989. – (Классики и современники. Поэтическая библиотека).
Перевод стихотворения “Те вечерние колокола” ирландского англоязычного поэта Томаса Мура (1779-1852).Козлов посвятил стихотворение Т. С. Вайдемейеру, другу семьи.
На эту поэму есть романсы Александра Алябьева (1828), Варвары Сабуровой (1834), Иосифа Геништы (1839), А.А.Рахманинова (1840), П.М. Воротников (вокальный квартет, 1873), Александр Гречанинов (1898), В. А. Золотарев (смешанный хор без сопровождения, 1905) и другие композиторы. В середине ХХ века большую популярность приобрела хоровая обработка А. В. Свешникова, использованная в фильме Василия Шукшина «Калина красная».Самая известная мелодия песни неизвестного происхождения и фигурирует в песенниках как народная мелодия. Хотя в литературе считается, что она восходит к романсу Алябьева (см.: Антология русской песни / Сост., Предисловие и комментарий Виктора Калугина. М.: Эксмо, 2005), к песне Алябьева на слух она не имеет никакого отношения. .
Самый распространенный мотив:
Сколько мыслей он наводит!
О днях юных в родной земле,
Где я любил, где отчий дом.
Там я последний раз слушал звон!
И многих уже нет в живых
Тогда веселый, молодой!
Вечерний звонок, вечерний звонок! Вечерний звонок, вечерний колокол!
У него столько мыслей!
Ах, эти черные глаза. Составитель Ю. Г. Иванов. Лось. редактор С. В. Пьянкова. – Смоленск: Русич, 2004
ВАРИАНТ
вечерний звонок, вечерний звон
Народная музыка
Слова И. Козлова
Вечерний звон, вечерний звон!
Сколько дум он делает
О юных днях в родном крае,
Где я любил, где отчий дом.
И как я, прощаясь с ним навсегда,
Там я слышал звон в последний раз!
В долине будет петь ветер.
По ней пройдет другой певец.
И не я, а он
В мыслях пой вечерний звон!
Стенограмма фонограммы Жанны Бичевской, Жанны Бичевской, альбом “Древнерусские народные деревенские и городские песни и романсы”, часть 4, Moroz Records, 1998. расстояние …: Русские романсы и песни с нотами / Сост. А. Колесникова. – М.: Воскресенье; Евразия+, Полярная звезда+, 1996.
Алябьев Александр Александрович (1787, Тобольск – 1851, Москва)
Козлов Иван Иванович. Родился 11 апреля 1779 года в Москве в дворянской семье. С 1795 по 1798 год служил в гвардии, затем вышел в отставку и поступил на гражданскую службу. В 1816 г. получил паралич ног, в 1821 г. ослеп. В том же году он начал писать и переводить стихи.Он жил литературным трудом. Умер 30 января 1840 г. в Петербурге.
Вечерний звон, вечерний звон!
Сколько дум он делает
О юных днях в родном крае,
Где я любил, где мой отчий дом,
И как я, прощаясь с ним навсегда,
Там я слушал звон в последний раз!
Исак Левитан “Вечерний звон”, 1892
Я не вижу светлых дней
Моя обманчивая весна!
А сколько сейчас умерших
Тогда веселый, молодой!
И крепок их погребальный сон;
Они не слышат вечернего звона.
Тоже лежит на сырой земле!
Грустный напев надо мной
В долине подует ветер;
Другой певец пройдёт по нему,
И не я, а он
В мыслях запоёт вечерний звон!
Слова : Иван Козлов.
Evgeny Dyatlov “Вечерний колокол”:
Evgeniya Smolyaninova “Вечерние колокола”:
хор Московский Сретенский монастырь “Вечерний колокол”:
интересные факты
Музыка
Александр Алябьев (автор знаменитого «Соловья») написал музыку к поэме «Вечерний звон», но мелодия, известная в настоящее время, скорее всего, имеет другое авторство – не сохранилось до наших дней, поэтому иногда пишут “народную музыку”, а иногда – все-таки авторство приписывается Алябьеву.Кроме знакомой с детства мелодии существует еще с десяток, написанных разными композиторами в 19-начале 20 века.
Поэзия
В 1827 (возможно 1828) Иван Козлов написал стихи “Вечерний звон”. До сих пор считается, что это вольный перевод стихотворения Томаса Мура. Но сам Козлов, видимо, считал свою работу оригинальной. У него есть и другие стихи – переводы Томаса Мура, и когда они были опубликованы, то было указано “Подражание Муру”, или “От Мура”.Когда выходил «Вечерний звон», такой инструкции не было, было посвящение другу семьи — Татьяне Вейдемейер.
“Вечерний звон” Иван Козлов
Т. С. Вдмрв-ой
Вечерний звон, вечерний звон!
Сколько дум он делает
О юных днях в родном крае,
Где я любил, где мой отчий дом,
И как я, прощаясь с ним навсегда,
Там я слушал звон в последний раз!Я не вижу светлых дней
Моя обманчивая весна!
А сколько сейчас умерших
Тогда веселый, молодой!
И крепок их погребальный сон;
Они не слышат вечернего звона.Тоже лежит в сырой земле!
Грустный напев надо мной
В долине подует ветер;
Другой певец пройдёт по нему,
И не я, а он
В мыслях запоёт вечерний звон!
Анализ стихотворения Козлова “Вечерний звон”
«Вечерний звон» — самое известное стихотворение русского поэта эпохи романтизма Ивана Ивановича Козлова. Стал известен благодаря одноименному романсу, который по настроению больше похож на траурную песню.Музыку к нему написал Александр Алябьев (по другой версии – анонимный композитор). Примерный год создания произведения – 1827. Первое его издание датируется 1828 годом. «Вечерний звон» – довольно вольный перевод поэмы «Те вечерние звоны» ирландца Томаса Мура. Оригинал, составленный на английском языке, — часть сборника «Национальные арии», изданного в 1818 году. Интересно, что первоисточник Мур включил в цикл «Русские арии», снабдив его подзаголовком «Воздух: Колокола св.В сборник ирландского поэта наряду со стихотворением «Те вечерние колокола» вошли ноты мелодии, написанной композитором Джоном Стивенсоном.
Козлов был православным и воцерковленным человеком. Он в совершенстве знал особенности христианского богослужения, в том числе и колокольный звон. Его стихотворение посвящено Всенощному бдению. Перед началом этого общественного богослужения, длящегося от заката до рассвета, всегда звонит колокол. Сначала слышно Евангелие, которое является ударом в большой колокол… Его сменяет звон — радостный звон всех колоколов, осуществляемый в три такта. Не случайно стихотворение Козлова состоит из трех строф. Каждая из них содержит по шесть строк, рифмующихся попарно. Три строфы можно сравнить с тремя звонами, включенными в звон. При этом рифмующиеся попарно строки сравнимы с голосами отдельных колокольчиков.
При издании “Вечерних звонов” Козлов не сделал пометки о переводе, что довольно странно.Судя по всему, стихотворение поэт считал оригинальным произведением, своеобразной творческой переработкой «Тех вечерних звонов» Томаса Мура. Но Иван Иванович предоставил свой вариант произведения ирландского поэта с посвящением Татьяне Семеновне Вейдемейер, близкой знакомой семьи Козловых.
Русский текст «Вечерний звон», благодаря своей удивительной музыкальности, заинтересовал не только Алябьева. К нему обращались и другие композиторы, и каждый расставлял акценты по-своему.Сегодня известны мелодии Василия Золотарева, Юрия Арнольда, Александра Гречанинова, Павла Воротникова, Николая Бахметьева, Варвары Сабуровой.
История с этим романом — совершенно головокружительный музыкальный детектив. Например, одна из распространенных версий, откуда «звон пришел к нам», заключается в том, что песня написана грузином на территории современной Греции, в монастыре на Афоне, возможно, на латыни. Оттуда, спустя много-много столетий, песня попала в Англию к ирландскому романтику Томасу Мору, который, в свою очередь, перевел ее на английский язык.Песня уже пришла в Россию из Англии. Или наоборот – сначала в Россию, потом в Англию, оттуда обратно в Россию.
Эта версия имеет право на существование. Правда, исследователи, придерживающиеся этой точки зрения, не могут подтвердить ее твердыми доказательствами. Но эту версию еще нужно озвучить, прежде чем переходить к основной — со своими загадками.
По этой версии получается, что песне тысяча лет. Ни больше, ни меньше. Ее якобы написал преподобный Георгий Святогорец (Георгий Афонский, Георгий Иверский), святой Грузинской Православной Церкви (1009 – 1065).Он уехал в Византию, жил в знаменитом Иверском монастыре на Афоне, где написал своеобразный духовный распев, ставший известной песней. Скончался Георгий Святогорец в Афинах, монахи перенесли тело на святую гору и там погребли.
И песня начала свой путь, далее – варианты: либо Греция-Англия-Россия, либо Греция-Россия-Англия-Россия.
Михаил Нестеров “Шимник. Вечерний звон”
Как ни замечательно звучит эта версия, она вторая по значимости и цитируемости.Те, кто разделяет изложенную выше точку зрения, все равно сталкиваются с основной версией, не менее интересной, со своими сюрпризами.
Базовая версия
Авторы романса Иван Козлов и Александр Алябьев. Замечательный поэт и замечательный композитор. Один ослеп после сломившего его паралича, второй находился в ссылке в Сибири.
Иван Козлов
Иван Иванович Козлов (1779 – 1840) – из дворян, сын статс-секретаря при дворе Екатерины Великой.Я с детства знал итальянский и французский языки, когда болезнь приковала его к постели, он выучил немецкий и английский языки. Он сам писал стихи, много переводил. Напомню, что болезнь поразила не только ноги, но и глаза, он не видел. Дочка читала его “с языков”, он тут же переводил, вернее, писал свои стихи. Он также переводил на иностранные языки стихи русских поэтов, в том числе Пушкина.
Считается, что Иван Козлов перевел стихотворение английского поэта ирландского происхождения Томаса Мура, ставшее знаменитым «Вечерний звон».
О днях юных в родном крае,
Где я любила, где мой отчий дом,
И как я, прощаясь с ним навеки,
Там я слушал звон в последний раз!
Томас Мур и снова загадки
Поэт Томас Мур (или Томас Мор – такое написание тоже можно встретить, 1779 – 1852) сразу же стал известен далеко за пределами Англии. Он известен не только своими стихами, но и некоторыми яркими штрихами биографии.
Например, он был неудачливым дуэлянтом: вместе с соперником был арестован прямо на месте преступления.Великий английский поэт лорд Байрон позволил себе посмеяться над счастливчиком-неудачником, в результате Мур написал Байрону гневное письмо с намеком на то, что всегда готов к очередному выяснению отношений. Байрон уже ушел, письмо его не нашло.
Но потом поэты подружились. Они так сдружились, что Байрон завещал Муру свои бумаги и мемуары. Томас Мур сжег их. Он также написал биографию лорда Байрона.
Томас Мур
Стихи Мура были чрезвычайно популярны в России, их знали.Постоянным переводчиком Мура был слепой поэт Иван Козлов. Но одна из загадок в том, что Козлов всегда подписывал, чьи стихи и чей перевод. В случае с «Вечерним звонком» это было не так.
Более того, следующая загадка – стихотворение Мура “Те вечерние звоны” была опубликована в составе его сборника “Песни народов мира” с подзаголовком “Русская мелодия”. Какая мелодия со словами «Вечернего звона» могла существовать? Может быть, какая-то более ранняя народная песня «о звоне вечернем»? Неизвестный.
Еще более интересно, что у «песни» Мура был еще один подзаголовок: «Колокола Санкт-Петербурга», что еще больше озадачивает. Довольно интересно: в Англии Томас Мур познакомился с историком, государственным деятелем и братом декабриста Александром Тургеневым. Считается, что Тургенев мог передать русский «Вечерний звон» Муру и «английский» Тургеневу. Обмен.
Но что же тогда является оригиналом? Ответа пока нет. И наконец: у поэмы Томаса Мура был свой композитор – ирландец Джон Эндрю Стивенсон.Примечания Стивенсона к стихам Мура практически не имеют ничего общего с известной нам песней. Но сам Мур указывал, что его стихи имеют своим источником некую русскую песню.
А авторство А. Алябьева, как композитора, подвергается сомнению. Приводятся и другие фамилии, в частности – Василий Зиновьев. Но вникнуть в этот вопрос еще труднее, чем в проблему авторства текста.
Александр Алябьев
Эту песню тут же перевели на все языки, даже на эсперанто.«O Abendglocken, Abendhall» — немецкая версия, «Campanas de Atardecer» — испанская. На стихотворение Козлова писали песни и другие композиторы, из них А. Гречанинов (1964, Калуга, 1956 – Нью-Йорк) и Сергей Танеев (сам перевел текст на эсперанто “Sonoriloj de vespero”, этот текст сохранился, ноты утеряны) ). Различные английские авторы также написали свои мелодии на стихотворение Томаса Мура.
Строки из стихотворения Ивана Козлова упоминаются в стихотворениях Евдокии Ростопчиной, Дениса Давыдова, Фета, Полонского, Брюсова, Клюева, Андрея Белого, Демьяна Бедного.Интересно и то, что одна из дочерей одного из толстовских графов, дочь Федора Толстого (Толстого-американца) от брака с цыганкой-танцовщицей, написала собственное стихотворение «Вечерний звон». Но, – написала она по-английски, что косвенно отсылает нас к Муру.
Песню Козлова-Алябьева можно услышать везде, в том числе и в фильмах («Двенадцать стульев», «Операция Доверие», «В бой идут одни «старики», «Калина Красная»).
Словом, до самого конца касается истории песни, известно только то, что известно.Авторами знаменитого романса являются Александр Алябьев и Иван Козлов. Томас Мур – как первоисточник текста, хотя тут все равно не очень все понятно. Но вне зависимости от того, кем, где, когда и при каких обстоятельствах было сочинено это произведение, оно оказалось органически связанным с очень многими людьми. И даже не важно, сколько лет песне – 200 или 1000 лет, важно, что жизнь ее еще длинна.
«Вечерний звон, вечерний звон! Сколько мыслей он наводит! ”